|
Чтоб члены партии, чтоб пламенные борцы… и все такое прочее. А этот твой, откуда он взялся? Прибыл из враждебной Польши, происхождение туманное, прошлого не помнит…» – «И что? – горячился Барченко. – Это даже к лучшему, что не помнит. Проще будет перековать. Я за него всеми четырьмя вцеплюсь. Лабораторных кроликов у нас и так в достаче, а вот такие сотрудники – на вес злата. Он один десятерых твоих тупиц стóит! А прошлое я из него вытяну, будь спокоен…» – «Не под свою ли ты задумку его готовишь, Александр Васильич? Знаю я тебя, старого пройдоху!» – «Под свою, Глеб Иваныч, под свою… Так что – подпишешь?» Подписал, конечно. Уважал Бокий своего паранормального приятеля, во всем ему доверял.
Ничего этого новичку знать не следовало. Зачем ему нюансы и перипетии? Пусть радуется, что смерть стороной обошла, да еще и при деле оказался. – Так что же, – сощурился Александр Васильевич, – принимаете вы мое предложение или как? – А у меня есть выбор? – Боюсь, что нет.
Группу себе Александр Васильевич собрал невеликую, зато единственную в своем роде. Не группу, а паноптикум. Взять, к примеру, его ближайшую помощницу – Верейскую. Происходила она из знатного княжеского рода, но люто сочувствовала пролетариям и сразу после переворота в 17-м сменила имя Наталья, данное ей при крещении, на броское и актуальное – Баррикада. Так и значилась везде; Баррикада Аполлинарьевна Верейская. Ей уже перевалило за семьдесят, она ходила с тросточкой, но мыслила по-прежнему ясно. И виртуозно гадала на картах, кофейной гуще, бобовых зернах, птичьих перьях, растопленном воске… всего не перечислить. Что удивительно, иной раз предсказания сбывались – это и послужило поводом пригласить ее на работу в особую группу. Впрочем, время спустя Вадим пришел к выводу, что Барченко ценит в Баррикаде Аполлинарьевне не столько оракула, сколько утонченную даму с изысканными манерами. Никакие революционные катаклизмы, никакое сочувствие к рабоче-крестьянским массам не смогли вытравить из нее воспитание, полученное благодаря целой своре учителей и гувернанток. Барченко сам принадлежал к недобитой интеллигенции и, будучи в глубине души совершенно аполитичным, уставал от общения с ярыми большевиками, из которых на 99 процентов состоял штат ГПУ. В минуты такой усталости беседы с княжной Верейской о поэтике Верлена и музыке Вагнера производили на него расслабляющий эффект. Если Баррикада Аполлинарьевна была правой рукой Барченко, то левой, несомненно, являлся Вишванатан Аристидис. Вадим так и остался в неведении относительно его национальности: не то грек, не то индус, а вероятнее всего, гремучая смесь кровей – азиатских, европейских и еще невесть каких. Аристидис два десятка лет прожил в Гималаях, а потом стал странствовать по миру, зарабатывая на хлеб фокусами и трюкачеством. Он босиком прогуливался по тлеющим углям, протыкал себе ладони и предплечья иглами, его кусали ядовитые змеи, но это не причиняло ему ни малейшего вреда. Барченко, увидев уникума на балаганном представлении в Ярославле, зазвал его к себе в Москву, въедливо изучал и в конце концов признал, что имеет место не мошенничество, а редкая особенность организма. Аристидису были предложены оклад, паек, отдельная квартира, и он остался в Советском Союзе. Наибольшее впечатление своим экзотическим обличьем произвела на Вадима чернокожая красотка с жесткими курчавыми волосами, вывороченными губами и пышными грудями, каждая из которых тянула на астраханский арбуз. Ни дать ни взять арапка из какого-нибудь ангольского или суданского племени. Однако имя она носила исконно русское – Дарья, и фамилия в документах была прописана отнюдь не ангольская – Спиридонова. О себе девица (ей от силы можно было дать лет двадцать пять, не больше) повествовать не любила, поэтому Вадим не узнал, чем объясняется столь разительный диссонанс. |
