– Что там еще? – спросил драгуна поручик.

– Бочка с водой, ваше благородие, – оскалил зубы конопатый всадник. – На пожар едут.

Борейко грязно выругался и пулей вылетел из кареты. Бочка с водой, которую влекли за собой две клячи, действительно застряла поперек дороги, зацепившись колесом за фонарный столб. Кучер кареты, с трудом сдерживая лошадей, поливал отборным матом четверых топорников в светлых робах и дурацких медных касках.

– А я что сделаю?! – орал на кучера пожарный. – Видишь – застряло!

– Застряло! Баграми оттяните колесо, мать вашу! – подсказал медным лбам один из драгун.

Топорники пустили в ход багры, но, увы, освободить телегу им так и не удалось.

– Помогите им! – крикнул своим драгунам Борейко.

Это была его ошибка, но осознал он ее только тогда, когда из-за бочки с водой в сторону кареты одна за другой полетели две гранаты. А следом зазвучали револьверные выстрелы. Борейко, оглушенный взрывами, оторопело наблюдал, как падают на мостовую его драгуны, и все пытался извлечь из кобуры наган, намертво там застрявший.

Вацлав Радзинский, сидевший в пролетке неподалеку от места происшествия, видел, как умело боевики Студента расправились с солдатами. Потом из кареты выскочил человек в штатском с револьвером в руке, но выстрелить ему не дали липовые пожарные.

Радзинский оглянулся на унтер-офицера Костенко, стоявшего в десяти шагах у дверей булочной. Костенко был в штатском, руки он держал в карманах пиджака. Именно ему предстояло перестрелять четверых боевиков, когда они перенесут ящик с деньгами в пролетку, где сидела дама в шикарном платье и шляпке под вуалью. Роль дамы пришлось играть самому Радзинскому, а за кучера у него был Мишка Ревякин, конокрад и сукин сын, по которому давно рыдала Сибирь. Вацлав расстегнул изящную сумочку и нащупал рукоять револьвера. Если Костенко не справится, надо будет стрелять самому. Впрочем, унтера в любом случае придется устранять. Водовозные клячи неожиданно сорвались с места и понеслись вдоль по улицы, чудом не зацепив пролетку. Радзинский выругался и оглянулся. Кони, раненные осколками гранат, продолжали биться на мостовой среди трупов несчастных драгун. Но боевиков возле кареты уже не было. Зато в соседней переулок, распугав немногочисленных зевак, сворачивал тарантас, невесть откуда взявшийся на месте преступления.

Вацлав хоть и не сразу, но сообразил, что вместе с тарантасом умчались в неведомую даль и ассигнации на сумму в два миллиона рублей. Грязно выругавшись, он выстрелил в лоб унтеру Костенко и крикнул в спину ошалевшему Ревякину:

– Гони!

Скрылись они с места происшествия без проблем, но никакой радости по этому поводу Радзинский не испытывал. Его просто трясло от бешенства. В себя он пришел уже на конспиративной квартире, где смог наконец сбросить с себя женские тряпки и переодеться в жандармский мундир. Ревякин с хитрой улыбочкой на тонких губах наблюдал за чудесными превращениями бравого ротмистра. Вацлав с трудом пересилил желание всадить ему в лоб горошину из железного стручка. Теперь, когда деньги столь неожиданно уплыли из его рук, Мишка нужен был ему живым.

– Нагрели нас, выходит, ваше высокоблагородие? – насмешливо спросил Ревякин.

– Выходит, нагрели, Миша, – скрипнул зубами Радзинский. – Но я этого сукина сына из-под земли достану. И ты мне в этом поможешь.

– Кабы он собачьим сыном был, ваше благородие, я бы с дорогой душой, – вздохнул Ревякин. – Но про Студента про меж наших ходят слухи, что оборотень он.

– Это я и без тебя знаю, – угрюмо усмехнулся Вацлав.

– Так я ведь в прямом смысле, ваше благородие. Мать его со Зверем нагуляла.