В карету заглянула матушка — в ее серых глазах мерцали непролитые слезы, — торопливо перекрестила детей и велела:

— Крепче держитесь!

Потом захлопнула дверцу и вскочила на козлы, где уже теребила вожжи Татьяна.

— Ну какой из Татьяны кучер, — пренебрежительно сказал Алешка, вмиг забывший о слезах. — Дали бы мне — я бы показал…

Его прервал пронзительный свист… нет, не свист даже, а некий звук, в коем слились воедино и свист, и вой, и улюлюканье — дикий, истошный звук! Кони тотчас рванули с места, рванули так, что дети повалились на пол.

Маша подхватила брата — не ушибся ли? — но он только хохотал, закатывался.

— Вот тебе, — усмехнулась и она, — а ты говорил, не сможет, мол, Татьяна.

Алешка выскользнул из ее объятий и высунулся из окна, но тут же повернул к сестре ошалелое от восторга лицо:

— Я же говорил! Я же говорил! Это не Татьяна, а матушка!

Маша, едва удерживаясь на ногах — карету на ухабистой дороге швыряло из стороны в сторону, будто лодчонку в бурном море, — тоже высунулась. Глянула — и не поверила своим глазам: княгиня Елизавета правила стоя, русая коса ее летела по ветру, юбки надулись парусом… Татьяна, полулежа-полусидя, цепко держала ее за талию, не давая упасть. А княгиня все нахлестывала лошадей, но пуще кнута погонял их, точно сводил с ума, этот ее пронзительный клич, так что кони летели, как на крыльях.

Маша высунулась из окошка сколько могла далеко — глядела назад, но дорога уже повернула, и она не увидела ни отца, ни Вайды — только широкий луг, по которому ветер гнал мелкие желто-зеленые волны.

Глава II

ИЗМЕНА

Скоробежка и впрямь принадлежал старому князю Измайлову, и впрямь был им послан навстречу сыну, а в письме, которое невозможно было прочесть, содержался наказ немедля возвращаться и ни в коем случае не приезжать в Ново-Измайловку: в округе уже пошаливали мятежники. Михайла Иваныч дал письмо своему самому быстроногому гонцу, наказав одеться по-крестьянски, чтобы не бросаться в глаза лихому человеку (он тоже рассудил, что пешему затаиться, в случае чего, проще), но не учел тщеславия этого паренька, лишь недавно взятого от сохи в барскую усадьбу: тот просто не нашел в себе сил расстаться с нарядной, многоцветной одеждою, из-за того и расстался с жизнью. И как всегда бывает — ничтожная причина породила множество трагических последствий.

Но все это еще впереди, неразличимо, а пока что перепуганные, измученные тряской княгиня Елизавета с детьми и Татьяна, уже умытые и поевшие с дороги, сидели в гостиной ново-измайловского дома и пили чай, который разливал сам старый князь. Лисонька благополучно разрешилась сыном, однако сейчас она спала, и будить ее опасались: роды, настигшие ее не дома, в Рязановке, а в отцовской усадьбе, прошли тяжело; вдобавок муж ее, князь Рязанов, еще третьего дня отправился в свое имение, которое, по слухам, захватили пугачевцы, — и как в воду канул. Сказать Лисоньке, что он еще не вернулся — опасались… Узнав об этом, княгиня Елизавета едва нашла силы сдержать слезы: участь Алексея и Вайды тоже оставалась неведомой! Но хоть гостеванье начиналось невесело, все же старый князь не скрывал радости видеть любимую невестку и внуков.

Михайла Иваныч был видный старик, статный, подтянутый. Сын Алексей был очень на него похож — тот же хищный нос с горбинкой, те же яркие голубые глаза… Татьяна, помнившая князя Измайлова смолоду, рассказывала, что он слыл красавцем. Строгое щегольство в одежде — то, что французы называют элегантностью, — он сохранил и доныне: седые волосы, причесанные в три локона, чуть припудривал, носил черный бант и косу в кошельке .

Отблески горевших свечей играли на его худощавом, словно из камня выточенном лице, а голос был по-молодому звучен и грозен:

— Здесь тоже с зимы случались подсылы — изменники с грамотками своими.