— И что, помогает?

— Да, кровь во всем теле начинает бежать быстрей, больному становится лучше — замечательное состояние! Кто-то прямо здесь выздоравливает, кто чуть позже, когда до дома доходит.

— Так-так… значит, когда гремит моя виолончель, вам легче, как от лечебного массажа. Все ясно! Тогда сыграю.

Госю со скрипом настроил инструмент, осторожно двумя пальцами подхватил мышонка и засунул его в корпус виолончели.

— Я буду с ним! Это разрешено в любой больнице! — крикнула мать-мышь и, будто обезумев, бросилась к виолончели.

— Ты тоже хочешь внутрь?

Виолончелист хотел положить в виолончель и мать-мышиху, но она засунула внутрь только голову.

Перебирая лапками, она крикнула мышонку:

— Ты в порядке? Ты упал нормально? Ты правильно поставил ноги, как я тебя учила?

— Да. Нормально упал, — тонким-тонким голоском пропищал изнутри мышонок.

— Ну, все будет хорошо, только не плачь.

Госю положил мать-мышь на пол, затем взял смычок и начал громко играть какую-то рапсодию. А мать-мышь с беспокойством слушала, как играет Госю, и, наконец, не вытерпев, сказала:

— Хватит! Выпустите его, пожалуйста!

— Как?! Это все?

Госю наклонил виолончель, подложил руку под отверстие, а вскоре выполз мышонок. Госю молча спустил его на пол. Мышонок, крепко закрыв глаза, дрожал всем телом.

— Ну, как? Как ты себя чувствуешь? Лучше?

Не ответив, мышонок еще некоторое время дрожал, не открывая глаз, а затем открыл их и кинулся наутек.

— Ах, выздоровел! Благодарю вас, благодарю вас!

Мать-мышь тоже побежала было следом, но потом подошла к Госю и поклонилась ему.

— Благодарю вас! Благодарю вас! — повторила она еще раз десять подряд.

Госю стало их жалко, и он спросил:

— Кстати, вы едите хлеб?

А мышь испуганно оглянулась по сторонам и ответила:

— Нет, нет. Хоть и знаем, что хлебушек сделан из пшеничной муки. Как ее замесят, да испекут, такой, говорят, он мягонький и вкусненький получается. Но мы ни за что не забрались бы в ваш шкаф. Тем более что мы вам так обязаны…

— Я не об этом. Просто спросил, едите ли вы хлеб. Значит, едите. Подожди. Сейчас дам хлеба больному ребенку.

Госю положил свою виолончель на пол, отломил ломоть хлеба, лежавшего в шкафу, и положил его перед мышью.

Мышь чуть с ума не сошла, стала плакать и смеяться, затем поклонилась, бережно схватила зубами ломоть хлеба и выбежала из дома, пропустив мышонка вперед.

— Уф! Как устаешь от общения с мышами.

Госю свалился на кровать и сразу же заснул крепким сном.

Прошло пять дней. А на шестой день вечером музыканты оркестра «Венера» уходили со сцены дома культуры с пылающими от румянца лицами. Шестая симфония была исполнена на ура. В зале еще гремели бурные аплодисменты. Дирижер, сунув руки в карманы, медленно ходил за кулисами, будто ему не было никакого дела до аплодисментов, но на самом деле он был очень доволен. Одни музыканты доставали сигареты и закуривали, чиркая спичками, другие убирали инструменты в футляры.

В зале по-прежнему гремели овации. Они становились все громче и громче, превратившись в такой ужасающий грохот, который, кажется, невозможно произвести ладонями. За кулисы зашел конферансье с большой белой лентой на груди и сказал:

— Публика вызывает на бис. Не могли бы вы сыграть какую-нибудь коротенькую вещицу? Что-нибудь?

Дирижер резко ответил:

— Нет! После такого крупного произведения мы не можем сыграть «что-нибудь».

— Тогда прошу вас, господин дирижер, выйти на сцену и сказать хоть несколько слов.