Дело было вот в чем.

К вечеру Агин стал беспокоиться, что капитан его долго не возвращается. Вместе с ним стали беспокоиться и некоторые матросы, а один из матросов предложил отправиться на встречу.

— Да уж ему не вернуться, — злобно улыбаясь, сказал Оливарес.

— Как не вернуться? — с ужасом вскричал Агин. — Надо отправиться к нему.

— Ни к чему. Собак у нас нет, а кроме собак в камышах его никому не спасти, — спокойно проговорил Оливарес. — Завтра мы его найдем, но только неживого.

— Если вы знали, — вне себя крикнул Агин, — что отправляться в лагерь дикарей так опасно, то отчего же вы не предупредили Григория Петровича?

— Разве меня кто-нибудь спрашивал об этом? Я подчиненный, а он мой капитан или, лучше сказать, был им.

Говоря это, Оливарес со злорадством посматривал на Агина, но Агин не слушал его более. Он вплавь добрался до английской шкуны и рассказал английскому капитану в чем дело. Капитан не заставил повторять, а тотчас же спустился в лодку с тремя матросами и со своими громадными собаками. Агин, сидя в лодке, только и думал, как бы спасти своего друга. «Жизнь за жизнь», думалось ему. Они причалили к камышам и бросились на услышанный ими крик. Надо думать, что Данилов, теряя сознание, громко закричал, и этот крик спас его, потому что собаки в один момент были около него и обратили пантеру в бегство. Бесчувственный Григорий Петрович был доставлен на «Елизавету» и заболел горячкою. На другой день началась выгрузка корабля и Оливарес, заступивший место капитана, принял слоновую кость и сдал свой товар. Когда все было готово, он вышел в море, потому что, кроме Данилова, на корабле заболело еще несколько матросов и умерло сразу два русских матроса, очень любивших своего капитана. Большая часть экипажа состояла из эстов. Оливарес подолгу говорил с каждым и убедил не идти в Европу, а повернуть в Америку и продать дорогую кладь, а деньги разделить поровну. Суля чуть не золотые горы, он заставил всех признать себя капитаном, а тех матросов, которым он не доверял, он постарался поместить около больного Григория Петровича для того, чтобы они заразились. Цели своей он достиг: на корабле образовалось нечто вроде лазарета, и один лишь Агин, не отходя ни на шаг от больного друга, оставался бодрым и здоровым.

Оливарес, между тем, получил отдельно от каждого матроса чуть что не клятву в верности, со своей стороны дал каждому по золотому на водку. Наконец, черед дошел и до Агина. Его позвали в капитанскую каюту. Когда от него потребовали присяги, он уклончиво отвечал:

— Я ничего еще сказать не могу, потому что капитан Данилов жив.

— Но ведь ненадолго. Скоро его и не станет, — сказал Оливарес.

— Напротив того, я думаю, что он поправится.

— Тем хуже будет для вас и для него, — сказал ему Оливарес таким тоном, что у него мороз пробежал по коже. — Намотайте это себе на ус.

Когда Оливарес мимоходом говорил матросам, что не мешало бы бывшему капитану скорее умереть, матросы, не смотря на страх перед ним, отвечали:

— Не надо бесполезного убийства. Это принесет нам несчастье.

К больному кушанье носил повар швед и Агин видел, что на этого человека он может положиться.

Наконец, Григорий Петрович пришел в себя.

— Кажется, я долго проболел? — спросил он.

— Три недели.

Агин рассказал ему, как он его нашел, как собаки спасли его.

— Зачем же я внизу, а не у себя в каюте?

— Завтра узнаешь, а сегодня перестань говорить и постарайся заснуть.

Григорий Петрович выпил чашку чая и заснул крепчайшим сном.

Когда Григорий Петрович стал покрепче, Агин осторожно передал ему, что произошло и что жизнь обоих их находится в опасности.