Полли принесли ее второе блюдо: чипсы, вареную фасоль, горох и морковку. Она хотела заказать что-нибудь вегетарианское, но в те времена такого рода пища еще не была распространена в британском общественном питании, и поэтому неприятного вида молодой официант в глупом поварском колпаке посоветовал ей взять какое-нибудь мясное блюдо без мяса, то есть один гарнир, – и картофельный пирог в придачу. Полли обильно полила принесенный гарнир томатным соусом из пластиковой бутылочки и разразилась гневной тирадой по поводу фашистской – прямо-таки тэтчероподобной! – несправедливости такого положения дел.

– В конце концов, они просто обязаны предлагать в своем заведении хоть что-нибудь, не запятнанное кровью! – заявила она. – Я думаю, что мы должны выразить протест.

– Я полагаю, что вы уже это сделали, – вставил Джек. В конце концов, Полли и так уже заявила во всеуслышание, что просто возмущена тем, что ее заставляют употреблять в пищу трупы несчастных животных. Для Джека это звучало как протест. Торопливо появившийся менеджер (у которого поводов для беспокойства хватало и без Полли, потому что только сегодня утром он обнаружил, что, очевидно, достиг половой зрелости) заявил Полли, что ее никто не принуждает есть здесь что бы то ни было, и, если ей не нравится, она может в любую минуту покинуть ресторан, и чем скорее, тем лучше, по правде сказать.

Полли ответила, что, по правде сказать, она вынуждена есть в подобном заведении только потому, что в этом царстве мультинационального капитализма ей просто не оставили других возможностей и на дорогах Британии еду можно получить только в таких грязных дырах, как эта.

– А когда я говорю «еда», – добавила Полли, – то подразумеваю под этим словом исключительно дерьмо.

Весьма достойный протест, подумал про себя Джек. Вполне достаточный, чтобы больше к нему не возвращаться. Однако у Полли были другие соображения на этот счет: она вытащила из сумки флакон со специальным клеем, которым пользуются манифестанты для заклеивания дверей полицейских машин, и с его помощью приклеила к столу бутылку с томатным соусом.

– Вот уж это действительно проучит их, – вставил Джек.

– Это называется «ненасильственная прямая акция». Вот что значит анархия. Учись, друг. Тебе тоже следует этим заняться.

– Да, конечно… Могу поклясться, что когда они найдут испорченный тобой кетчуп, то уж наверняка пересмотрят свою политику насчет заботы о животных.

– Акции протеста должны накапливать свой потенциал.

– Акции протеста просто потакают эгоистичным наклонностям самих протестующих и по своей сути абсолютно бесполезны, – возразил Джек. – Уж поверь мне, я это знаю. Мои родители все это испробовали на своей шкуре. Все шестидесятые годы они только и делали, что критиковали за обедом свою страну и размахивали знаменами в поддержку либерального президента. И что же они получили на свою голову? Ричарда Никсона! Ха! Это их быстренько убедило. Теперь у них Рейган. Как же они расстроились! Я звоню домой каждый раз, когда он урезает им социальную помощь, – чтобы посильнее их растравить. Теперь они являют собой парочку унылых, затраханных жизнью анахронизмов, у которых мозгов не хватает понять, что Бог всегда был консервативен, а Библия – это деньги.