|
После очередного слишком уж скандального происшествия он был с позором уволен, и Шульц раньше положенного срока выслуги занял его место. Джеку подобное обстоятельство казалось очень интересным: он, самый успешный студент своего выпуска в военной академии, и Шульц, самый неуспешный студент того же выпуска, двигались по карьерной лестнице с одинаковой скоростью. Восхождение Джека основывалось на его собственных блестящих успехах, восхождение Шульца – на чужих промахах и слабых позициях. Но они были обречены следовать друг за другом, как тень, на протяжении всей их карьеры.
В ту ночь в баре Джек испытывал непреодолимую потребность с кем-нибудь поговорить. Он все еще находился под впечатлением своего недавнего разговора с Полли и пребывал поэтому в редком для себя общительном настроении. Больше всего на свете ему хотелось, разумеется, чтобы здесь оказался Гарри, с которым он наверняка мог бы обсудить всю болезненность и сложность своих переживаний. Но Гарри находился за тысячи километров отсюда, в Огайо. А под рукой имелся только Шульц. Джек остановился рядом с игровым автоматом и принялся наблюдать, как Шульц теряет всех своих защитников одного за другим за очень короткое время. – Господи, Шульц! – произнес наконец Джек. – Худшего счета, наверное, не видали за всю историю существования этой игрушки. – О нет! – отозвался Шульц, окончательно проигрывая партию. – У меня однажды был счет гораздо хуже. – И зачем же ты тогда хватаешься за ружье? – По мере возможности я стараюсь им вообще не пользоваться, – ответил Шульц, потягивая свою соду. – Расскажи мне что-нибудь, Шульц – попросил Джек. – Например, у тебя в жизни было когда-нибудь такое, что ты очень хотел получить и не мог? Шульц минуту подумал. – Разумеется, было, Кент. Например, не далее как сегодня вечером в нашей столовой мне ужасно понравились профитроли, а они сказали мне, что только что продали последнюю порцию. Это отвратительно. Они даже вычеркнули их из меню. А почему ты спрашиваешь? – Забудь об этом. Джек допил пиво и вернулся в свою скромную армейскую келью. Дорогой Гарри! – написал он. – Если б ты знал, что со мной происходит! Я страдаю и мучаюсь, и никто не может мне помочь. Когда я начинал эту историю с Полли, то думал, что смогу полностью держать все под контролем. Понимаешь, я думал, что смогу немножко повеселиться, немножко поразмяться и спокойно уйти, как только почувствую, что это начинает мне надоедать. Все вроде так и шло до последнего времени, кроме того, что я не могу уйти! Даже сама мысль об уходе вызывает у меня желание пойти и кого-нибудь избить. Право же, Гарри, все это смешно. Я не понимаю, кто я такой. Неужели такой же сопливый, сентиментальный размазня вроде тебя, который может потерять голову из-за какой-нибудь девчонки? Да я никогда в жизни не терял головы из-за девчонки! А тут вдруг рискую ради нее своей карьерой! Я стараюсь улизнуть из лагеря с поднятым воротником и в нахлобученной на самые глаза шляпе, и все ради того, чтобы провести время с ней! Иногда мне кажется, что я выжил из ума. Даже наверняка я выжил из ума, потому что в моем уме сидит только она. Я не могу ничего делать, у меня все валится из рук, я рискую безопасностью! Я пытаюсь контролировать доставку ядерных боеголовок и при этом мечтаю только о том, чтобы поскорее оказаться с ней в постели! Неужели ты то же самое чувствовал с Дебби? Наверняка чувствовал. И все еще наверняка, счастливчик этакий, чувствуешь. Вы с Дебби просто созданы друг для друга. С ней ты попал, можно сказать, в самое яблочко, как будто сделал еще один отвратительный, обожаемый тобой стул. Вот вам позволено любить друг друга! Никто никогда вам не посмеет сказать, что столяр не имеет права любить пожарницу. А вот я!.. Господи! Да мой полковник наверняка предпочел бы услышать от меня, что я спал с трупом Леонида Брежнева!
19
Их объятие было прервано столь же внезапно, как и началось. |
