Почему автор считает такое утверждение недостойным для серьезного ученого? А вы сами посудите. В процитированных предложениях содержится суровое, можно сказать, даже жестокое обвинение Сталина и членов Политбюро в том, что именно они санкционировали физическое насилие, сиречь пытки. Но при этом ни одной ссылки, в том числе и на какой-либо архивный документ. Ну что может означать и какова может быть цена выражения «на одном из заседаний Политбюро, состоявшемся, судя по некоторым косвенным признакам, в августе 1937 г….», если выдвигается столь суровое обвинение?! Надо или привести точные архивные данные, причем желательно с использованием заверенной фотокопии, или, как говорится, помалкивать в тряпочку и не бросать, походя, не существующую тень на никогда не существовавший плетень. А всякие косвенные признаки нужно оставить для частных кулуарных разговоров, но не для серьезной книги. Это во-первых. А во-вторых, на каком основании Павлюков решил использовать выражение «текст которой до сих пор не обнародован»? Видите ли, в чем все дело-то. Такое выражение означает, по крайней мере законы русского языка и элементарной логики обязывают понимать это только так, а не иначе, что документ-то сохранился, но вот обнародовать его не дают. На самом же деле никакого документа — телеграммы от августа 1937 г. с разрешением на применение методов физического воздействия — нет и не было в помине. Следовательно, элементарная этика ученого обязывает говорить только о том, что в архивах никакого документального подтверждения якобы факту рассылки такой телеграммы от августа 1937 г. не найдено. Это максимум что можно сказать в таком случае. И это не говоря о том, что Сталин всегда был резко против таких методов ведения следствия. К примеру, в конце 1932 г. ОГПУ вскрыло шпионско-диверсионную организацию, действовавшую по заданию японского генерального штаба. В марте 1933 г. решением Коллегии ОГГ1У ряд фигурантов этого дела были осуждены к расстрелу, другие — к различным срокам тюремного заключения. Спустя год один из фигурантов этого дела — осужденный А.Г. Ревис, отправил из лагеря письмо в Бюро жалоб Комиссии советского контроля, которую возглавляла сестра Ленина — М.И. Ульянова. Она направила это письмо Сталину, и вот его реакция. Иосиф Виссарионович не только распорядился создать специальную комиссию Политбюро для проверки поступившего заявления, но и дал конкретные указания, что следует предпринять: «освободить невинно пострадавших, если таковые окажутся, очистить ОГПУ от носителей специфических «следственных приемов» и наказать последних, не взирая на лица». «Дело, по-моему, серьезное, — отмечал И.В. Сталин в записке, адресованной членам Оргбюро ЦК ВКП(б) В.В. Куйбышеву и A.A. Жданову, — и нужно довести его до конца))129. Созданная по инициативе Сталина комиссия быстро установила, что незаконные методы ведения следствия применялись и в данном деле, и в ряде других. Политбюро сделало соответствующие выводы из этого, а виновные были наказаны. Вот так в действительности Сталин относился к применению незаконных методов следствия, проще говоря, к применению методов физического воздействия на подследственных. А уж если совсем по-простому, то такая его позиция по данному вопросу была не просто постоянной, а традиционной — он не терпел такого.