|
К такой категории относились: Николаев, Атас, Ушаков, Листенгурт, Евгеньев, Жупахин, Минаев, Давыдов, Альтман, Гейман, Литвин, Леплевский, Карелин, Керзон, Ямницкий и другие. Так как количество сознающихся арестованных при таких методах допроса изо дня в день возрастало и нужда в следователях, умеющих составлять протоколы, была большая, так называемые «следователи-кололыцики» стали, каждый при себе, создавать группы просто «колольщиков». Группа «колольщиков» состояла их технических работников. Люди эти не знали материалов на подследственного, а посылались в Лефортово, вызывали арестованного и приступали к избиению. Избиение продолжалось до момента, когда подследственный давал согласие на дачу показаний. Остальной следовательский состав занимался допросами менее серьезных арестованных, был предоставлен самому себе, никем не руководился.
Дальнейший процесс следствия заключался в следующем: следователь вел допрос и вместо протокола составлял заметки. После нескольких таких допросов следователем составлялся черновик протокола, который шел на «корректировку» начальнику соответствующего отдела, а от него еще не подписанным — на «просмотр» быв. народному комиссару Ежову и в редких случаях — ко мне. Ежов просматривал протокол, вносил изменения, дополнения. В большинстве случаев арестованные не соглашались с редакцией протокола и заявляли, что они на следствии этого не говорили, и отказывались от подписи. Тогда следователи напоминали арестованному о «колольщиках», и подследственный подписывал протокол. «Корректировку» и «редактирование» протоколов, в большинстве случаев, Ежов производил, не видя в глаза арестованных, а если и видел, то при мимолетных обходах камер или следственных кабинетов. При таких методах следствия подсказывались фамилии. По-моему, скажу правду, если, обобщая, заявлю, что очень часто показания давали следователи, а не подследственные. Знало ли об этом руководство наркомата, т. е. я и Ежов? Знали. Как реагировали? Честно — никак, а Ежов даже это поощрял. Никто не разбирался — к кому применяется физическое воздействие. А так как большинство из лиц, пользующихся этим методом, были врагами-заговорщиками, то ясно шли оговоры, брались ложные показания и арестовывались и расстреливались оклеветанные врагами из числа арестованных и врагами-следователями невинные люди. Настоящее следствие смазывалось». Обратите особое внимание на выделенный жирным шрифтом последний абзац из процитированного отрывка из показаний Фриновского. В нем содержатся хотя и косвенные, но фактически на грани прямых доказательств свидетельства того, что незаконная практика применения методов физического воздействия была отнюдь не художественной, но подлой самодеятельностью Ежова и его присных. Ведь если бы, как иной раз утверждается, в том числе и со ссылкой на анализируемый «документик», существовала некая санкция ЦК ВКП(б) от 1937 г. (без разницы, от какого месяца конкретно), то Фриновский всенепременно прямо так и указал бы это. Потому что для него это был бы один из вариантов обеления себя. Но он ничего подобного не написал. Следовательно, санкции от 1937 г. на применение методов физического воздействия не было и в помине. Далее. Если бы эта санкция ЦК ВКП(б) действительно имела место, то зачем тому же Фриновскому ставить такой вопрос, как «знало ли об этом руководство наркомата?». Для него в его положении арестованного куда целесообразней было прямо указать, что методы физического воздействия применялись во исполнение санкции ЦК ВКП(б), которое разрешило применять оное только в отдельных случаях, но, увы, враги из числа следователей быстро превратили это в повсеместную практику и извратили тем самым санкцию ЦК. Но Фриновский ничего подобного не написал. Проще говоря, сама постановка Фриновским вопроса «знало ли об этом руководство наркомата?» означает, что никакой санкции от 1937 года не было и в помине. |
