— Фу-у-у! — с облегчением выдохнул он. — Обошлось! Чуть не совершил из-за тебя хороший поступок. — И театральным жестом вытер якобы выступившую на лбу испарину.

— Эй! Ну что тебе стоит? Принеси воды и помоги мне освободиться, — взмолился я. — Паук может вернуться в любой момент. По-твоему, это смешно?!

— Несмешно. Пещерные тролли не умеют смеяться. Ты что, забыл наше маленькое приключение в горах?

— Нет, не забыл. Но я не сержусь. Я тебя уже простил. Послать кого-то на ложный путь не такое уж страшное преступление, другое дело — оставить беззащитного погибать в пасти кровожадного паука. На такое не способен даже ты.

— Еще как способен!

— Неправда!

— Послушай, малыш! — сказал вдруг тролль очень серьезным голосом, и мне даже показалось, что в глазах у него на мгновение промелькнуло сожаление. — Похоже, ты так и не понял, кто я такой. Я — пещерный тролль. Самое гнусное существо во всей Замонии. Даже если бы я захотел — что в принципе невозможно! — я все равно не стал бы тебе помогать. Это против моей природы. Ясно? Единственное, что я могу, и хочу я того же самого, так это — не помогать тебе. Жаль, правда? Ну, извини, ничего не поделаешь, кхе-кхе-кхе! Помочь тебе очень просто. Раз плюнуть. Но я все равно не стану этого делать. Там, в лесу, сидит огромный паук, большой, как гора. А чтобы тебя спасти, нужно всего ничего — принести воды из ручья. Но я не пойду за водой, а брошу тебя здесь на произвол твоей неизвестной, а скорее даже очень известной, судьбы. Вот какие подлые пещерные тролли! На такое способны только такие, как мы. Скорее сам паук отпустит тебя на свободу, чем я. Заруби себе это на носу и обмозгуй еще раз хорошенько, когда я уйду.

Тролль шмыгнул в ближайшие кусты и был таков.

— Мне правда очень, очень жаль! — послышался оттуда его голос. — А если честно, то ничуточки, кхе-кхе-кхе!

Я прямо-таки взбесился от злости. Сам не знал, что когда-нибудь испытаю такое. Я бился в паутине, фыркая и изрыгая вслед проклятому троллю ругательства, каких, наверное, даже такой мерзавец, как он, не слышал ни разу в жизни (и я, между прочим, тоже). Я неистово дергал липкую паутину, деревья шатались, ненависть словно придала мне богатырскую силу. Я все дергал и дергал за нити, пока в висках не застучало. А паутина действительно растянулась, и казалось, нити ее стали значительно тоньше, теперь она стала совсем тоненькой, почти прозрачной, но рваться по-прежнему не хотела.

В конце концов я выбился из сил, а нити паутины снова ужались и вернулись в первоначальное состояние, превратившись в толстенные канаты. Мне оставалось только одно: реветь во всю глотку и проклинать ненавистного тролля, кричать, что буду преследовать его всю свою жизнь и горе ему, если он когда-нибудь попадется мне на пути. Это был, вероятно, самый шумный спектакль, разыгранный в Большом лесу за всю его многовековую историю. И тут я внезапно похолодел от ужаса. Что я делаю? Я сам даю пауку знать, что жертва уже в ловушке. Представьте себе, что значит кричать в лесу, где царит полная, гробовая тишина? Все думают, самое громкое эхо бывает в горах или в огромном соборе. Не тут-то было. Нет звука более громкого и раскатистого, чем крик в пустынной, мертвой чаще. Ни уханья совы, ни писка комара, никакого другого звука — полная тишина, и только твой собственный голос мечется многоголосым эхом от дерева к дереву, от листочка к листочку, от сосновой иголки к иголке, пока не сольется со всеми своими братьями-близнецами и не превратится в оглушительный рокот, в тысячу крат сильнее того, что был вначале. От одного только этого чудовищного звука вся шерсть у меня на спине встала дыбом. А тут еще его заглушил грохот, производимый самым настоящим чудовищем.