— Шляхтич просил бумагу в кирху…

— В какую кирху?! Дорогу помнишь?

Я с трудом усидел на месте. Сердце рвалось из груди, в то же время и досадовал я на себя, что сразу не догадался правильный вопрос мальчишке задать. А отрок оказался сообразительным малым, хотя и имел заспанный вид.

— Так на Невском которая, от Екатерининского каналаблизехонько…

— Собор Святой Екатерины! — догадался я и крикнул Жану: — Слыхал? Давай! Дуй туда!

— Бумагу велено было господину Билло передать, — сообщил мальчишка. — К самому-то Билло не пустили меня, так я бумагу секретарю его отдал.

Через несколько минут коляска повернула на площадку перед собором. Мы поднялись по лестнице и оказались в храме. Он был не таким большим, каким казался снаружи, имел лишь один, центральный, неф, а по сторонам — лишь небольшие углубления, придававшие помещению форму креста.

— Вон он, вон! — Мальчишка потянул меня за рукав.

— Кто?

— Секретарь.

Он указал на сухопарого паписта в черной сутане с белым воротничком и Библией в руках. Я огляделся и заметил в углублении слева конфессионал, исповедальню по- русски.

— Сядь туда, в деревянную кабинку, занавеску задерни и сиди тихо, — приказал я мальчишке.

Сам же подошел к секретарю и взял его под локоть:

— Ну-ка, Игнатий Лойола, пройдемте на исповедь! — И повел его к исповедальне.

— Обождите, так нельзя, — промямлил он.

Но я уже затолкнул его на свободную половинку, двинул ему кулаком в нос и схватил правой рукой за горло, чтоб не кричал. Сам я втиснулся внутрь и левой рукой завесил проем.

Священник ловил воздух, юшка стекала из носа в его разинутый рот.

— Слушай меня! — прошипел я. — Сей момент сверну твою цыплячью шею, если не ответишь. Называй имена. Какие есть корреспонденты у господина Билло в Москве? С кем он состоит в переписке?

Я ослабил хватку и священник просипел:

— Сюрюг, Сюрюг, мосье Адриан Сюрюг… Больше никого…

— Что за Сюрюг? Кто он такой?

— Настоятель храма Святого Людовика, — пояснил папист.

— Все?! — прошипел я с угрозой в голосе и на мгновение усилил хватку.

— Никому больше в Москву мы не пишем, — прошелестел секретарь. — А что происходит? Кто вы?

— Ладно, живой труп, никто не должен знать о нашем разговоре. Тебя немного помучает мигрень. Как напоминание о тайне исповеди.

Я заставил его наклониться и ударил по голове так, чтобы он на несколько минут лишился чувств. Он обмяк, я подхватил его под мышки, опустил на скамейку, а сам выскользнул наружу и поплотнее задернул штору.

Подняв голову, я встретился взглядом с мраморным ангелом. Он сидел на полукруглом выступе, свесив вниз изящную ножку, и левой рукой указывал на конфессионал, а правой куда-то в небо, отчего казалось, что он как бы разводит руками в недоумении.

— Исповедоваться нужно перед аналоем, а не шушукаться по закуткам, — буркнул я и скомандовал мальчишке: — Идем отсюда!

На улице я выдал отроку целковый.

— Ступай себе, — сказал я. — Никому ни слова! Иначе и вправду окажешься на дыбе, глазом моргнуть не успеешь.

Мальчишка зажал в кулаке монету и пустился наутек. Я приказал французишке возвращаться, а дома я отвесил ему подзатыльник.

— Сударь! Что же это вы делаете-с?! — вскрикнул он.