—Что? Что вы делаете? — закричал хозяин дома.

Я потащил Рыскина к огню.

— Ну что, болван! — крикнул я. — Нужно было отрубить тебе эту руку еще в детстве! Чтоб ты, мерзавец, склонялся в правильную сторону! И чтобы не стал содомитом!

Я сунул его окровавленную культю в огонь. Рыскин заревел от боли. В нос ударил отвратный запах подгоревшего мяса. Я вытащил его культю из огня и рявкнул:

—И чтобы не стал предателем!

Он надрывался от визга, из глаз лились слезы.

—Ну? Повторим подвиг Сцеволы!

С этими словами я опять сунул его культю в огонь. Он зашелся от крика.

—Что ты визжишь, болван?! — воскликнул я, высвободив культю из огненного плена. — Отвечай, где еще спрятаны карты?

—У графини! — закричал Рыскин. — У Алессандрины еще одна карта!

—Это я знаю и без тебя, — разочарованно протянул я и вновь сунул его культю в огонь.

—Нет больше карт! Не-е-ет! — заревел он.

Я еще дважды повторил экзекуцию и только тогда поверил, что более карт не осталось.

—Что ж это вы оплошали, — сказал я. — Поленились что ли?

Огонь быстро распространялся по дому. Рыскин сидел на полу и всхлипывал, прижимая культю к груди. Я подхватил его под микитки, выволок во двор и усадил на скамью.

— Где ж твои слуги? — спросил я. — Бросили тебя и ушли? Или мародерствуют?

Он не ответил, только всхлипывал, и слезы катились по его щекам.

— Да ты не расстраивайся, — утешил я его. — Расскажешь потом, как сжег собственный дом, чтобы не достался французам. Потомки будут гордиться тобой.

Я взял под уздцы коня, вышел со двора и здесь же бросил в бурьян окровавленную саблю.

С надеждой на чудо я отправился обратно тем же путем, что добирался до усадьбы Рыскина. Но мне и так слишком долго везло. Нового чуда не случилось. Я наткнулся на французский патруль. Меня разоружили, забрали коня и вместе с десятком пленных повели к центру Москвы.

Среди моих товарищей по несчастью не нашлось ни одного военного: здесь были мастеровые, приказчики и даже гувернер, швейцарец по происхождению. Со мною все было ясно. Патруль застал меня в мундире, со шпагой, пистолетами и лошадью. Но чем руководствовались французы, когда задерживали других горожан, я не понял.

Наше путешествие длилось два часа. Наступила ночь, но из-за бушевавших пожаров было светло, как днем. К немалому моему удивлению нас привели на Петровку. Мы остановились, пропуская строй артиллеристов.

—Куда мы идем? — спросил я конвоира.

— Уже пришли, — он добродушно улыбнулся. — Там есть монастырь. Подходящее место для пленных.

Сердце мое всколыхнулось от боли. Нас вели в Высокопетровский монастырь. Путь проходил мимо моего родного дома. Еще издали я заметил деловитую суету возле нашего парадного.

«Интересно, что будет, если я заявлю, что я хозяин этого дома? Наверно, французы отпустят меня, отнесутся ко мне с почтением и даже за постой заплатят!» — размышлял я.

И вдруг раздался знакомый голос с характерным, грассирующим «р»:

—Барин! Барин! Сударь вы мой!

Я вгляделся и узнал мосье Каню. Каналья в форме французского артиллериста стоял на верхней ступеньке у входа в наш дом.

— Жан, ты жив?! — крикнул я, обрадовавшись, что вижу его невредимым.

—А как же, сударь! И вы тоже живы! — ответил он и хвастливо продолжил: — Теперь, сударь вы мой, для вас наступит новая жизнь!

— Новая жизнь! — повторил я с сарказмом. — Жан