— Он всегда выглядит таким несчастным? — спросил я.

— Довольно часто. Он редко смеется, того реже улыбается. Для военного человека он чересчур стыдлив. Он выходит из комнаты, если кому-нибудь вздумается рассказать что-то непристойное.

— Он пьет?

— Попивал раньше. Перед войной и во время войны он часто напивался. Но теперь довольно воздержан. Почти все свое время проводит с лошадьми. Разговаривает только о войне и лошадях. И раздражается при любом упоминании о политике.

— Его можно понять.

— Он не интересуется искусством. Активно не любит музыку. Но что любопытно: обожает цветы.

— Человека трудно постичь.

— Героя — особенно. — Так мы полчаса глазели на генерала Гранта, пока он отдыхал, жевал свою сигару, посматривал на публику, как любой другой ветеран, вернувшийся домой — стареть и, посиживая вечерами на ступеньках крыльца, смотреть, как живут другие.

Наконец президента узнали. Два политикана (лоббисты, не члены конгресса: я научился их различать с первого взгляда) появились из бара и, подвыпившие, представились Гранту. Лицо героя ни на мгновение не изменило своего изумленного выражения, а голубые глаза никоим образом, мягко говоря, не приглашали незнакомцев к общению.

Когда Грант встал, один из них схватил его за руку. Президент позволил ему мгновение подержать свою руку. Затем выдернул ее и отступил. Лоббисты внезапно оказались лицом к лицу не с президентом, а с высоченным детективом, который стоял между ними и удаляющейся скромной фигурой. Еще через секунду все кончилось.

— Он глуп? — Я и в самом деле сгорал от любопытства.

— Нет. Ограничен. Нелюбопытен. И все же знает о правительственных делах больше, чем полагают многие люди. Но он явно лишен дара президентствовать в этой стране.

Я засмеялся над этим странным выражением Нордхоффа: оно показалось мне переводом с немецкого.

— А кто бы смог здесь управлять?

— Наверное, Тидден.

— А не Блейн?

— Чересчур продажен.

— Конклинг?

— Чересчур горд и неуступчив.

— Кто же остается?

— Сотня ничем не примечательных кандидатов. У меня личное пристрастие к конгрессмену Гарфилду. Он ученый, образованный человек. Но слабохарактерный. Как и почти все остальные члены конгресса, он получал деньги от «Crédit Mobilier», банка, что владел железной дорогой «Юнион пасифик».

Генерал (разумеется) Джеймс Гарфилд — член палаты представителей от штата Огайо. Он относительно не жаден.

— Он получил от этой компании всего триста двадцать девять долларов. Наверное, он считал их доходом с акций, которых, говоря по правде, и не было. Кстати, я видел его сегодня утром, и он сказал, что хотел бы встретиться с вами.

— Передайте ему, что за триста двадцать девять долларов я согласен работать на него и прославить его в печати.

Однако Нордхоффу чужд легкомысленный тон, когда предмет разговора — его специальность, а именно политика Соединенных Штатов. Гарфилд — человек классического образования. Он может одновременно писать левой рукой по-гречески, а правой — по латыни, хотя мне это кажется чудовищным. Он принадлежит к самому интеллектуальному литературному клубу Вашингтона; особенно восхищается сочинениями Вашингтона Ирвинга и хочет видеть меня, наверное, главным образом потому, что я принадлежу той эпохе.