Вместе с четырьмя тысячами почетных гостей мы вышли из главного здания через Северные ворота. Прямо над нашими головами оказалась временная платформа, на которой разместился огромный оркестр и хор. За тенью, отбрасываемой платформой, лежала Гранд-плаза — море вязкой глины, завершаемое Мемориалом. Деревянные трибуны, обтянутые милями красной, белой и синей материи, были предназначены для знатных особ.

Весь вид портят две колоссальные статуи, установленные в центре площади (для «Пост» я выскажусь тактичнее). Одна — Пегас, другая — Амазонка, стоящая рядом с конем чуть меньших размеров, чем она сама. Эмма сказала, что это не лошадь, а скорее большая собака.

Как только мы разыскали свои места, заиграл оркестр и впустили публику. Примерно двести тысяч человек заполнили Гранд-плаза. Это была внушительная толпа. С радостью отмечаю, что две отвратительные статуи вскоре скрылись из вида: дюжина мальчишек взгромоздилась на спину и крылья Пегаса, на широкие плечи и непомерно большую голову Амазонки.

Сотня почетных гостей, среди которых находились мы с Эммой, оказались настолько выдающимися личностями, что даже мы битый час глазели на них, точно провинциалы, впервые попавшие в столичный город. Здесь присутствует целиком дипломатический корпус, прибывший из Вашингтона, сверкающий золотыми лентами и орденами. Барон Якоби был облачен Ь мундир, в котором я вижу нечто мадьярское; он помахал Эмме отороченной мехом фуражкой. Мы решили, что он сам изобрел этот наряд и выдает его теперь за болгарский.

Члены Верховного суда, лидеры конгресса, генералы и адмиралы стояли на трибунах. Самые значительные персоны явились с запозданием, когда мы уже заняли свои места, а публика более или менее притихла в ожидании.

— Это как театр! — Эмма была в восторге. Особенно когда под звуки какого-то военного марша (разумеется не «Маршируя через Джорджию») появилась прямая фигура генерала Уильяма Текумсе Шермана. Под свист и крики генерал прошествовал к пустой президентской трибуне. Как и многие наши воины и государственные деятели (особенно в ранние дни республики), Шерман рыжеволос. Раздались аплодисменты в честь генерала Филипа Шеридана, и тут же следом — в честь приветливого человека в сюртуке. Я спросил своего соседа (члена Верховного суда штата Пенсильвания), кто этот штатский. «Министр финансов Бристоу». Сосед мой, очевидно, принадлежал к «стойким» республиканцам: он не аплодировал.

Аплодисменты в честь Бристоу начались неохотно (внешне он не производит особого впечатления, хотя держится хорошо, точно уверенный в своей великой судьбе). Зная, что он гораздо менее узнаваем для публики, чем знаменитые военачальники, Бристоу остановился перед нашей трибуной и ждал, пока по огромной глиняной площади будут из уст в уста передавать его имя; площадь была до отказа заполнена мужчинами в черных парадных сюртуках и женщинами в ярких шляпках.

Раздался шелестящий звук многократно повторенного имени «Бристоу», он все усиливался, пока бурные аплодисменты в честь министра — хлопали те, кто находился с ним рядом, — не были подхвачены и не начали разбегаться концентрическими человеческими кругами, и вот в их высшей точке он повернулся к народу — своему будущему народу? — снял шляпу, поклонился и занял свое место рядом с другими членами кабинета министров. Это зрелище повеселило Эмму.

— Похоже, что другие члены кабинета вовсе не рады. Посмотри на Фиша. Он, кажется, спит.

— В год выборов все политики видят сладкие сны.

Затем на Гранд-плаза появился Джеймс Г. Блейн, ôh точно оседлал громы оваций, как необъезженного мустанга. Размахивая шляпой, поворачиваясь налево и направо, он раскланивался и усмехался. Нет никакого сомнения в том, что его связывают с публикой крепчайшие узы.

— Он мог бы продать Белый дом какому-нибудь спекулянту, — услышал я вдруг собственный голос, — положить в карман выручку, и люди все равно стали бы ему аплодировать.