Не думаю, чтобы это была правда. Худшее, что мог Брайант сделать, — это не противиться вмешательству force majeure.

Впрочем, не исключено, что чувственное умиротворение делает меня нереалистичным и сентиментальным. Иначе почему, собственно, я верю, что если уж и Брайант не совсем честен, то, значит, честных людей в Америке нет вовсе? Очевидно, острота критического восприятия притуплена сегодняшними неслыханными удовольствиями. Я просто хочу, чтобы Брайант был тем, кем ему надлежит быть, — подобием нашего старого друга, борца за справедливость Уильяма Леггета. Именно благодаря Леггету я всегда верил, что где-то в этом продажном и лицемерном американском обществе хотя бы в немногих людях вопреки всему еще живы понятия о честности и благородстве.

Наверное, я пьян. Слезы текут ручьем, а лауданум все никак меня не берет.

Глава третья

1

Сегодня первый день, когда я сумел принять сидячее положение в постели. Целая вереница докторов не может прийти к согласию относительно того, что же именно заставило меня потерять сознание наутро после посещения китайской пагоды.

Говорят о перегрузке сердца. Но какое же сердце не испытывает каждодневно подобных перегрузок? В конце концов, с течением времени оно настолько изматывается, что ему не остается ничего иного, как остановиться. К счастью, мое продолжает свою работу. И сегодня утром, когда я сижу в постели среди беспорядочно раскиданных по одеялу газет и журналов, а яркое солнце заливает гостиничный номер, я чувствую себя абсолютно здоровым и способным на многое.

Но Эмма все еще обеспокоена.

— Тебе пока не следовало бы вставать.

— Когда же еще, если не сейчас? — Мясной бульон на завтрак необычайно подкрепляет, и, наверное, стоит немножко поболеть только ради такого усиленного питания. — У меня впереди целый день. А у нас — целый вечер.

— Я не думаю, что сегодня нам нужно выходить. Во всяком случае, не вечером.

— Если нас не будет сегодня на обеде у миссис Астор, на нее станут показывать пальцем на улицах, а Уорд Макаллистер будет с позором изгнан в свою Калифорнию. Мы обязаны поддержать стил. — Ожидая прихода Джона, который ведет Эмму в музей Метрополитен, а затем на завтрак к очередному из девяти братьев, мы внимательно изучили «леджеровскую» версию моей статьи про императрицу Евгению.

— Неузнаваемо! — воскликнула наконец Эмма.

— Что ты имеешь в виду: мою статью или императрицу?

— И то и другое. Ничего, кроме фасонов и причесок.

— Меня предупредили, что в этой стране читают только женщины; по-видимому, их не интересует ничего, кроме причесок и фасонов.

— Но даже это они напечатали шиворот-навыворот. К тому же наряды никогда особенно не волновали императрицу. Она будет вне себя.

— Сомневаюсь, чтобы «Леджер» проникал в такую дыру, как Чизлхерст.

— Можешь не сомневаться. Ты знаешь императрицу. Она не пропускает о себе ни строчки.

— Не отчаивайся. И будем надеяться, что, пока я жив, то есть в ближайшие несколько недель, реставрации монархии не произойдет.

— Не надо таких шуток, папа, — в голосе моей дочери звучала неподдельная тревога.

Хотя я не так уж сильно страдал от необъяснимого недуга, внезапно приковавшего меня к постели, я теперь знаю, как это легко — не вернуться из сонного небытия, и потому решил как можно скорее выдать Эмму замуж.