Сэнфорд расхохотался.

— Хорошо сказано! Думаю — убедиться, что тебе доступен главный приз. Стать президентом. А это уже ценно само по себе, не правда ли?

— Не знаю, не уверен. На мой взгляд, нашим президентам практически нечего делать, разве что во время войны.

— Но быть там! Неужели не понимаете? Если вас беспокоит коррупция…

— Мистер Сэнфорд, уверяю вас, что мысль о врученной или полученной взятке не лишила меня ни минуты сна.

— Но я читал ваши статьи. Я знаю, кто ваши друзья. Все это вас шокирует. Но как еще можно управлять страной, половина населения которой даже не говорит по-английски и все перегрызлись друг с другом за свою долю пирога? Я скажу вам кое-что: лично я такой же, как вы. Меня отвращает вся эта так называемая демократия. Я предпочитаю хорошо управляемую страну, с честными людьми в правительстве, как в Пруссии…

— Тиранию?

— Если это единственный способ вычистить авгиевы конюшни, навести порядок, то, пожалуй, я согласен…

— На роль тирана, конечно?

— Я принял бы ее на задумываясь! — Он засмеялся, показывая, что вовсе не шутит.

— Миссис Спрейг — это подлинный стил. — В мое второе ухо проник голос Макаллистера; он услышал, как мы упомянули магическое имя, и откликнулся в своем духе. — Всякий раз, когда я слышу уверения ньюйоркцев, что в Вашингтоне нет общества, я говорю: «О, вы просто никогда не были у миссис Спрейг на Новый год, никогда не видели, как она входит в комнату, в любую комнату, и ее заплетенные в косы волосы, уложенные короной, и ее удивительные бриллианты». Теперь, думаю, их уже нет. Вчистую разорились, знаете ли, Спрейги.

Последнее замечание было добавлено, как очаровательная деталь туалета этой несчастной женщины.

Затем Макаллистер поделился со мной рецептом жаркого из черепахи, который ему открыл «чернокожий из Мериленда», — очень много сливок и масла. Еще он спросил, заметил ли я, что американцы равного общественного положения обращаются друг к другу «сэр», в то время как в Англии это обращение употребляют только слуги.

— Но мы говорим «сэр» в Англии. Обращаясь к коронованным особам, — благодушно сказал я.

На глазах Макаллистера выступили слезы.

— Несколько лет назад меня представили принцу Уэльскому, и в тот момент, когда он услышал приставку «Мак» к моей фамилии, он отвернулся.

Я как мог утешал Макаллистера, пока прием не подошел к концу в таинственно-розовый полуночный час.

Миссис Астор стояла в гранатовой гостиной сумеречнонадменная. Проходя мимо, гости прикасались к ее руке, точно к идолу, приносящему счастье.

Я и Эмма тоже удостоились прикосновения.

— Мы надеемся часто видеть вас, пока вы в Нью-Йорке. — Это было не столько сказано, сколько молвлено.

— Следующий бал Патриархов? — немедленно предложил Макаллистер.

— Да. — Так королева Елизавета могла возвысить из ничтожества до графского блеска простого виллана Сесила или Людовик XIV кивком своего парика приказать придворному погостить у него в Марли, что было равнозначно стремительному продвижению по службе.

Сэнфорды простились с нами в вестибюле. Она удивительно мне симпатична, но я никак не могу расположиться к нему. Если бы еще он играл одну, раз навсегда взятую роль, я выносил бы его с большей легкостью. Но эти вечные переходы от неотесанного человека из народа, сотворившего себя самым отвратительным образом, до вдумчивого дарвиниста и социального историка довольно-таки трудно переносимы.

Когда мы добрались домой, я сказал Эмме:

— Не знал, что ты обедала у Сэнфордов.