Только у меня имеется своя собственная теория, почему все это происходит в Месадейле так долго: просто всем наплевать. Никого ни хрена не заботит эта кучка кровосмесителей, обитающих в пятидесяти милях от ближайшей тюремной башни. Смешно — нас называют «пропащими сыновьями», когда нас вышвыривают прочь, но на самом-то деле мы становились пропащими, как только рождались. Когда я жил там, в Месадейле, я часто задумывался: а знает ли кто-нибудь, кроме моей мамы, что я живой?

Я вывернул назад на шоссе. Патрульная машина следовала за мной так близко, как ей позволяло кильватерное облако пыли от моего фургона. Этот эскорт не покидал меня всю дорогу, спускаясь за мной по пологому холму, взбивая свое собственное облако красной пыли. В какой-то момент он взялся за радио — вызывал кого-то. Если бы это был полицейский фильм, камера показала бы салон его машины. Но это был не полицейский фильм, и я не могу сказать, что он передавал по радио: «Порядок?» или «Он наконец уехал?» — а может: «Это он?»

Я выехал на асфальт, и мой фургон перестал дребезжать. Позади меня патрульная машина остановилась у края асфальта, будто это река, слишком глубокая, чтобы рискнуть в нее войти.

Коп следил, как я отъезжаю, желая убедиться, что я на самом деле уехал. В зеркале заднего вида его машина становилась все меньше и меньше, затем он развернулся в три приема и направился назад, по длинной дороге в город. В конце дня он составит рапорт, запрет в сейф свой огнестрел и отправится домой поужинать макаронами вместе с дюжиной его одиноких жен.

III

ПРЕДЫСТОРИЯ

ДЕВЯТНАДЦАТАЯ ЖЕНА

Глава первая

Обращенная

Среди множества вопросов, с которыми мне пришлось столкнуться со времени моего отступничества от Церкви Мормонов, ни один не грешит большей путаницей и мистификацией, чем вопрос о том, почему я вообще вступила в сонм Святых Последних дней. Американская публика узнает в лицо мормонского миссионера, истово совершающего свой путь молодого человека, стучащегося в плотно запертые двери, не перестающего трудиться ни в зной, ни в хлад, чтобы широко нести свое слово. Многие люди, как я теперь понимаю, принимают меня за не так уж давно обращенную в веру Мормонов именно таким миссионером и поражаются, как могла здравомыслящая женщина поддаться на его уговоры. Однажды, во время моей лекции в Денвере, жена священника выговорила мне: «Вот где вы совершили ошибку, миссис Янг, вам ни в коем случае не следовало впускать этих миссионеров в двери вашего дома!»

На самом же деле я родилась Мормонкой, я — дочь ранних обращенных, двух глубоко верующих Святых, взрастивших меня на Книге Мормона и на эпическом повествовании о рождении этой веры — точно так, как какая-нибудь другая пара могла бы взрастить свою дочь на великих повествованиях Ветхого Завета. Я узнала об ангеле Моронии раньше, чем об архангеле Гаврииле; о первой и второй Книгах Нефия раньше, чем о Евангелии от Иоанна. Совсем малышкой я участвовала в исходе Мормонов из Нову в Зайон и всегда считала это событие столь же чудесным, сколь чудесен был Исход евреев из Египта.

И даже при этом любопытствующая публика, привыкшая опасаться странствующего миссионера, часто подвергает сомнению происхождение веры моих родителей, а потому и моей собственной. Такая путаница и всеобщий скептицизм по поводу внезапного обращения в иную религию убеждают меня в необходимости описать, как моя мать, да и мой отец тоже, пришли в Церковь Мормонов и как они оба впервые познакомились с доктриной небесного брака — полигамии.