Маргарит подходит к Терещенко и обнимает его сзади.

– И кто позаботится о тебе? – спрашивает она. – Кто накормит тебя, согреет воду для ванной, обнимет тебя ночью? Не пугай сам себя, и с нами ничего не случится…

Через окно видно, как возле дома останавливается пролетка и из нее выходят люди. У двоих за плечами поблескивают штыками трехлинейки.

Терещенко с Маргарит сверху наблюдают, как приехавшие входят в их подъезд.

Навстречу вошедшим людям поднимается консьерж – седой старик с коротко стриженой бородой и, если судить по манерам, хорошо воспитанный.

– Господа?

Тот, кого Фиксатый назвал Батей, протягивает консьержу бумагу.

– Мандат имеем…

Консьерж всматривается в напечатанные на коричневой бумаге строки:

– Простите, но тут же не тот адрес… И дата месячной…

Он поднимает голову, и Батя точным и быстрым движением вгоняет ему под подбородок тонкое жало пики, сделанной из трехгранного штыка. Консьерж начинает валиться на пол, но ему не дают грохнуться, подхватывают и аккуратно укладывают мертвое тело на плитки пола. И лишь потом Батя вынимает лезвие из головы жертвы. Сталь скрежещет по кости, выскальзывая из раны.

«Пошли», – приказывает Фиксатый, и все четверо быстро взбегают по ступеням, за считанные секунды преодолевая пролет за пролетом.

– Ложись-ка спать, милая, – просит Терещенко жену. – Я в ванную… А потом приду. Нет сил сегодня работать, глаза слипаются.

– Я тебя дождусь… – говорит Маргарит, перейдя на французский. – Соскучилась. Тебе налить выпить?

– Пожалуй…

– Звонила твоя сестра, – рассказывает Маргарит, наливая коньяк в бокал. – Голос мне не понравился. Усталый… Она должна родить со дня на день, ты же знаешь?

– Знаю. Мама говорила. Они созваниваются.

– Не думаю, чтобы часто. Пелагея мечтала вырваться из-под ее опеки и вырвалась. Я ее очень понимаю.

– Ты зря держишь обиду на мою мать…

– Я? Мишель, давай не будем обсуждать эту тему. Мы – это мы, она – это она. Ты не находишь странным, что она до сих пор не соизволила посмотреть на свою внучку? Ни словом не обмолвилась со мной. Мы не просто соседи – мы родственники. Наши дома не в тысяче верст друг от друга – в пяти минутах ходьбы. Я давно простила ей то, что она терпеть не может меня, но Мими-то чем провинилась?

Раздается звонок в дверь.

– Что за черт! – с раздражением произносит Терещенко. – Зачем ночью присылать ко мне курьеров?

И идет к двери.

– Мишель! – окликает его Маргарит. – Не открывай. Дело подождет до утра…

– Не могу, дорогая…

У дверей в его квартиру стоят люди. Трое, возглавляемые Фиксатым, прямо напротив дверей, а четвертый – Батя – прижался к стене сбоку, держа наготове окровавленное жало самодельного стилета.

Михаил Иванович подходит к дверям.

– Кто здесь?

– Патруль Красной гвардии!

Голос отвечающего звучит слабо, приглушенный деревянным массивом.

– И чем обязан?

– Только что в ваш подъезд вбежал человек… Откройте, нам надо проверить!

– Здесь его нет, – отвечает Терещенко. – И дверь я вам не открою.