– И цена этому, Александр Иванович, – говорит Терещенко, – нарушение Россией своих обязательств перед союзниками, позорный сепаратный мир и потеря репутации? То есть – бесчестье?

– Наверное, – пожимает плечами Верховский. – Но альтернативой этому бесчестью является развал армии, крах государственных институций и смерть государства как такового. Мне кажется, что выбрать из двух зол меньшее – разумный ход. Вы, Михаил Иванович, знали мою точку зрения и до того. Теперь же ее знают и в комиссии. Вам решать, товарищи!

– Еще раз обращаю ваше внимание, товарищи, – говорит офицер. – Все сказанное здесь не должно быть отображено в отчете для прессы! Ни в коем случае!

– Вы предлагаете нам скрыть правду от народа? – спрашивает у него рыжий лопоухий чиновник в плотно сидящей на телесах английской тройке.

– Я предлагаю умолчать о существующих сегодня разногласиях и предать огласке решение, а не его обсуждение в подробностях.

– Одобряю, – говорит Терещенко.

– Товарищи, – говорит Верховский, – ставлю вас в известность, что в случае непринятия комиссией предложенного мною плана буду вынужден снять с себя всякую ответственность за происходящее и подать в отставку… По поводу невыпуска отчета для прессы – одобряю. Пока все сказанное здесь лучше хранить в тайне…

С грохотом крутятся ротационные станки. Работают гильотины. Вяжут в пачки газеты. На передовице под названием «Общее дело» заголовок «Военный министр Верховский просит мира!»

Пачки складывают в пролетки, в кузов небольшого развозного грузовичка.

На улице все еще темно.

Мальчишки на улицах продают газету.

Пачку газет заносят в Смольный.

Газету читают в казарме.

Мальчишка с газетами забегает в ворота, над которыми написано «Путиловский завод».

Газета «Общее дело» со знакомым заголовком лежит на столе у Александра Федоровича.

Керенский в гневе и ходит по кабинету.

Перед ним – министр внутренних дел Алексей Максимович Никитин.

– Это ж какой сволочью надо быть… – шипит Керенский. – Кто передал текст речи в редакцию?

– Я не знаю, Александр Федорович… – отвечает Никитин.

– А должны знать! Это же со стенограммы писано. Расшифровано и писано!

– Стенограмма на месте.

– В газете были?

– Мои люди и сейчас там, но весь тираж вывезен. Конфисковать нечего.

– И обвинения предъявить некому?

– Некому, Александр Федорович. Ничего не нарушено.

– Да плевать! Время военное. Газету закрыть! Главного редактора арестовать!

– На каком основании?

– На основании моего приказа! – кричит Керенский, срывая голос в хрип. – Этого достаточно?

– Достаточно, Александр Федорович…

– Потом выпустите, – остывает Керенский. – Для острастки подержите до вечера. Газету закрыть немедленно. Выставить охрану в типографии и редакции. Выполняйте, Алексей Максимович.

– Что вы думаете делать с Верховским?

– Ничего. Пойдет в отпуск по состоянию здоровья. Пусть сдает дела генералу Маниковскому. Нам паникеры не нужны.

– А ведь он прав, – говорит Никитин, решившись после недолгой паузы. – Не во всем, но прав. Реальное положение вещей еще хуже, Александр Федорович. И нам обоим это известно.

– Все знают, что дела плохи, – отвечает Керенский, садясь за письменный стол.