Еще через минуту она заметила, что потеряла из виду автомобиль и свою компанию, и струсила. Она не узнавала даже улиц в этом новом Париже, полном дуговых фонарей, и флагов, и оркестров, и пьяных. Она плясала с маленьким матросом на асфальтовой площади перед церковью с двумя колокольнями, потом с французским колониальным офицером в красном плаще, потом с польским легионером, который немножко говорил по-английски и жил когда-то в Ньюарке, штат Нью-Джерси; потом она внезапно очутилась в кольце молодых французских солдат, которые плясали вокруг нее, взявшись за руки. Вся соль заключалась в том, что нужно было поцеловать кого-нибудь из них, чтобы вырваться из кольца. Поняв, что от нее требуется, она поцеловала одного из них, и все захлопали в ладоши и закричали "ура" и "vive l'Amerique". Подоспела еще одна ватага и тоже начала плясать вокруг нее, так что она в конце концов испугалась. У нее закружилась голова, но тут она заметила в толпе американский мундир. Она прорвала кольцо, опрокинув при этом маленького толстого француза, и повисла на шее американского солдата, и поцеловала его, и все кругом захохотали и заорали "ура" и "encore" [еще (франц.)]. Солдат, по-видимому, сконфузился, его спутник оказался Полом Джонсоном, приятелем Дона Стивенса.

- Понимаете, мне надо было кого-нибудь поцеловать, - вспыхнув, сказала Эвелин.

Солдат рассмеялся и был, очевидно, доволен.

- Надеюсь, вы не рассердились, мисс Хэтчинс, надеюсь, вы не рассердитесь - толпа, знаете ли, и все такое, - извинялся Пол Джонсон.

Народ прыгал, плясал и орал вокруг них, и, прежде чем их отпустили, ей пришлось поцеловать и Пола Джонсона. Он опять торжественно извинился и сказал:

- Не правда ли, это замечательно - быть в Париже во время перемирия и видеть все... не надо только сердиться на этих людей и вообще... право же, мисс Хэтчинс, они, в сущности, предобродушные ребята. Ни драк, ничего... А Дон сидит в кафе.

Дон стоял в кафе за небольшой цинковой стойкой и смешивал коктейли для целой кучи вдребезги пьяных канадских солдат и австрийских офицеров.

- Я не могу вытащить его оттуда, - шепнул Пол. - Он выпил больше чем следовало.

Они извлекли Дона из-за стойки. Никто из пьющих, по-видимому, не платил. В дверях он сорвал с головы серую фуражку и заорал: "Vive les quakers... и has la guerre!" [Да здравствуют квакеры... долой войну! (франц.)], и все закричали "ура!". Они долго бродили без цели, время от времени их окружала пляшущая толпа, и Дон целовал Эвелин. Он был шумно пьян, и ей не нравилось его поведение, он обращался с ней так, словно она была его девушкой. Когда они добрались до Плас-де-ла-Конкорд, она почувствовала усталость и предложила перейти на ту сторону реки и зайти к ней - дома у нее есть холодное мясо и салат.

Когда Дон умчался вслед за компанией эльзасских девушек, с пением и плясками шедших по направлению к Елисейским полям, Пол смущенно сказал, что, может быть, ему лучше не идти.

- Нет уж, теперь вы должны пойти со мной, - сказала она, - чтобы меня больше не целовали чужие мужчины.

- Только не думайте, мисс Хэтчинс, что Дон убежал нарочно. Он очень легко возбуждается, особенно когда пьян.

Она рассмеялась, и они молча пошли дальше.

Когда они дошли до ее дома, старуха консьержка вылезла, ковыляя, из своей будки и пожала обоим руки.

- Ah, madame, c'estla victoire [ах, мадам, мы победили (франц.)], сказала она, - но кто вернет мне моего убитого сына?

Эвелин почему-то не нашла ничего лучшего, чем дать ей пять франков, и она заковыляла обратно, певуче бормоча:

- Merci, m'sieur, madame [спасибо, мсье, мадам (франц.