— Сама знаешь.

Она улыбнулась этакой натянутой улыбочкой.

— Скажи мне где.

Она лежала на куче туфлей и зонтов, глядя снизу вверх прямо мне в лицо, раскрыв свой грязный рот в полуулыбке, как будто мы собирались трахнуться. — Где?

— В сарае, там, на участке.

Я уже знал, что я там найду.

— Где это?

Она все еще улыбалась. Она тоже знала, что я там найду.

Я оттолкнул дверь назад.

— Нет!

Я поволок ее по дорожке; кожа под седой завивкой кровоточила.

— Нет!

— Куда теперь? — спросил я у калитки.

— Нет, нет, нет.

— Куда теперь, мать твою? — Я усилил хватку. Она крутнулась вокруг своей оси и посмотрела назад, за бунгало.

Я пропихнул ее через калитку и повел на задворки Мэйпл Уэлл-драйв. За бунгало оказалось пустое бурое поле, незаметно поднимавшееся к грязно-белому небу. В стене была калитка, от которой тянулся след трактора, а там, где кончалось поле и начиналось небо, виднелся ряд черных сараев.

— Нет!

Я стащил ее с дороги и прижал к сухой каменной стене.

— Нет, нет, нет.

— Заткни свою чертову пасть, сука. — Я сгреб ее рот левой рукой, отчего ее лицо стало похоже на рыбью морду.

Ее трясло, но слез не было.

— Он там?

Она посмотрела прямо на меня и кивнула.

— Если его там нет или если он услышит, что мы идем, я тебя разделаю, поняла?

Она еще раз кивнула, не сводя с меня глаз.

Я отпустил ее рот, у меня на пальцах осталась ее помада и тональный крем.

Она стояла у каменной стены не шевелясь.

Я взял ее выше локтя и протолкнул через калитку.

Она уставилась на ряд черных сараев.

— Шевелись, — сказал я, пихая ее в спину.

Мы пошли по тракторному следу, в канавах стояла черная вода, в воздухе висел запах навоза.

Она споткнулась, упала, снова поднялась на ноги.

Я обернулся на Невертон, такой же, как Оссетт, такой же, как все остальные городишки.

Я смотрел на его бунгало и террасы, магазины и гаражи.

Она споткнулась, упала, снова поднялась на ноги.

Я увидел все.

Я увидел, как по этой самой тропинке, трясясь, поднимался белый фургон, в кузове которого трепыхался небольшой сверток.

Я увидел, как белый фургон спускался обратно, а небольшой сверток лежал безмолвно и неподвижно.

Я увидел миссис Марш, стоявшую у своей кухонной раковины с этим вот долбаным полотенцем в руках и смотревшую на приезжающий и уезжающий фургон.

Она запнулась, упала, снова поднялась на ноги.

Мы дошли уже почти до самой вершины холма, почти до сараев. Они были похожи на деревню каменного века, построенную из глины и грязи.

— Какой из них — его?

Она показала на самый последний — конгломерат брезента, мешков из-под удобрений, рифленого железа и строительного кирпича. Я пошел вперед, таща ее за собой.

— Этот? — прошептал я, указывая на черную деревянную дверь с окошком, закрытым мешком из-под цемента. Она кивнула.

— Открывай.

Она потянула дверь на себя.

Я толкнул ее внутрь.

Верстак, инструменты, сложенные друг на друга мешки с удобрениями и цементом, цветочные горшки и кормушки. Пол был покрыт пустыми полиэтиленовыми мешками.

Пахло землей.

— Где он?

Миссис Марш хихикала, прикрыв рот и нос кухонным полотенцем.

Я развернулся и с силой ударил ее через полотенце.

Она взвизгнула, завыла и упала на колени.

Я схватил ее за седой перманент и поволок к верстаку, прижав ее щеку к деревянной доске.