Хасан подошел к сидевшему за столом бородатому мужчине, но прежде, чем он успел что-то сказать, зазвонил телефон, регистратор открыл глаза, снял трубку и предостерегающе поднял руку, чтобы Хасан помолчал. Разговаривая, он поглаживал свою бороду.

Хасан терпеливо, чуть ли не смиренно стоял с опущенной головой у стола и ждал. Бородач крутанулся к стене на своем вертящемся стуле и прикрыл низ телефонной трубки левой рукой. Одновременно правой рукой он почесывал свое колено, я это отчетливо видел, и в тот момент мне захотелось вскочить и крикнуть ему, что нам необходима срочная помощь, но я сдержался. Я не хотел показаться наглым и надеялся, что Хасан сделает все как надо.

Беседа по телефону длилась целую вечность. Стены были выкрашены светло-зеленой масляной краской – нет, скорее, эмалью. Неоновые лампы, висевшие на потолке, отражались в покрытом линолеумом полу, но не давали по-настоящему яркого света. Вдоль края деревянной скамьи прогуливалась муха. Дальше, с левой стороны от прохода, я заметил закрытую дверь.

Хасан что-то пробормотал, последовал долгий обмен любезностями, и наконец регистратор положил трубку, после чего Хасан повернулся ко мне, улыбнулся и сделал ободряющий жест, показав кулак с поднятым вверх большим пальцем. Мы все еще ждали. Человек за столом открыл большую тетрадь, что-то туда записал, через некоторое время появились два бородатых санитара в грязных халатах и Кристофера уложили на каталку, обтянутую светло-коричневым кожезаменителем. Я еще подумал: неужели все мужчины в этой стране носят такие пышные бороды? Санитары повезли каталку по длинному коридору, потом свернули направо, и один из них открыл какую-то дверь.

Я быстро заглянул в палату. Вонь показалась мне просто невероятной. Пахло отбросами. В палате лежало человек тридцать – на двадцати койках. Стены были испачканы калом и кровью. Повсюду стояли большие жестяные ведра, с зацепившимися за края грязными марлевыми бинтами. У некоторых больных отсутствовали те или иные части лица, у других свешивались с края постели культи ампутированных рук, замотанные побуревшими от крови тряпками.

Санитары вкатили каталку в палату и отошли от Кристофера. Тот не шевелился. Я видел, как на одной из кроватей два изувеченных пациента в пижамах лежали, тесно прижавшись друг к другу, и, совершая толчкообразные движения, пытались доставить себе сексуальное удовольствие. Но по их лицам я бы этого не заметил – в них не было никакого выражения, вообще никакого.

Я отвернулся и закрыл лицо. Хасан ждал в коридоре – мне пришлось ухватиться за его руку, так у меня дрожали колени.

«Мы не можем оставить Кристофера в этой палате. Там умирают люди. И невообразимая грязь – я никогда не видал ничего подобного».

«В других палатах нет мест, – сказал Хасан и зажег себе сигарету. – Это публичная больница, я вас предупреждал. Вы сами согласились».

«Кристоферу нужна отдельная комната, Хасан. Вы видели, какие здесь простыни? Это уже не постельное белье, а грязные лохмотья. А эти бедолаги в палате… Он подхватит проказу, тиф, одному богу ведомо, что еще».

Хасан покусывал ноготь на своем безымянном пальце и молча смотрел на меня.

«Мы должны дать им побольше денег – вот, Хасан, возьмите».

Я порылся в карманах и протянул ему все купюры, которые у меня были при себе. Что-то около двухсот долларов.

«Прошу вас, я даже не знаю, что тут сказать. Вы уже так много для нас сделали. Пожалуйста, поговорите с кем-нибудь, я вас умоляю. Именем… именем Милосердного Аллаха».

Хасан бросил сигарету на пол, раздавил ее каблуком и мягко положил руку мне на плечо.

«Я не могу отказать в помощи неверному, который в час беды призывает Аллаха, – сказал он. – Если позволите, я возьму эти деньги».

Он взял скомканные долларовые бумажки, пересчитал их, коротко кивнул и пошел по коридору.