Самое комичное, что они принимали меня за американского шпиона – меня, не имевшего с Америкой ничего общего, кроме, разумеется, того факта, что я дважды летал с Кристофером в Нью-Йорк на аукцион Сотби.

«Забавно. Дайте-ка сюда».

Я подписал бланки, они все были на персидском.

Толстый полицейский сложил пальцы рук домиком и выпятил губы. Губы были очень красными, почти фиолетовыми, как внутренность мясистого цветка.

«И еще кое-что: мы обыскали Вашу комнату и нашли там вот это», – сказал он.

Он толкнул в моем направлении кассету, лежавшую на маленьком столе-приставке. Это была та самая кассета, которую подарил мне Хасан, пару дней назад.

«Это ваша кассета?»

«Да, конечно, моя. А в чем дело?»

Вернулся кельнер с тремя стаканами чаю и поставил их на стол, но к ним никто не притронулся, я тоже нет.

«Это речи аятоллы Хомейни, – уточнил полицейский. – Их записали в Париже, где он живет в изгнании, потом размножили в количестве десяти тысяч экземпляров и нелегально доставили в нашу страну».

Я ничего не сказал. Я просто не в силах был ничего сказать. Но я уже устал от собственной всегдашней трусости. Это не могла быть кассета Хасана, потому что я точно видел, как он дал мне кассету с записями Ink Spots, вынув ее из проигрывателя. Либо Хасан был опасным лжецом, во что я не верил, либо полицейские хотели втянуть меня в какую-то нехорошую историю. Выбор одной из альтернатив оставался за мной. Один из полицейских, более толстый, казался даже вполне симпатичным, несмотря на противный голос и неприятные губы. Хасан, подумал я. Это Хасан.

«Полагаю, будет лучше, если я сейчас же схожу в немецкое посольство».

«Вы свободны и можете идти, куда хотите», – сказал более худой полицейский, который до сих пор не произнес ни слова.

«Хорошо, тогда я пойду».

«Пожалуйста».

Я поднялся.

«Вас подвезти?»

«Прошу вас, не беспокойтесь обо мне».

«Нас это нисколько не обременит, мы в любом случае будем проезжать мимо посольства».

«Тогда, пожалуйста, возьмите меня с собой».

«Пойдемте. Полицейская машина ждет у подъезда».

Только теперь я впервые воочию увидел танки. На каждом третьем перекрестке стояло выкрашенное темной краской, угрожающего вида чудище, и эти машины походили на ящериц, которые поджидают свою добычу; почтовые ящики были опрокинуты, письма плавали в сточных канавах, телефонная будка с разбитыми стеклами лежала на боку, сотни неубранных мешков с мусором стояли у стен домов. Некоторые боковые улочки оказались перегороженными баррикадами из мешков с песком. Я видел, как двое мужчин в белых шлемах разматывали с катушки колючую проволоку и тянули ее с одного тротуара на противоположный.

Мы ехали на полицейской машине по обезлюдевшему городу. Небо было молочно-белым, давило свинцовой тяжестью. Более худой полицейский – тот, что предпочитал молчать, – сидел за рулем, другой время от времени оборачивался назад.

Второй полицейский надел зеркальные солнечные очки, и всякий раз, когда он оборачивался, я мысленно видел себя, сидящего на заднем сиденье, тоже в темных очках, с широко раздвинутыми ногами; так что довольно быстро я изменил позу, закинул ногу на ногу и крепко ухватился рукой за левую лодыжку – пятка лежала на моем правом колене.

«Вы только взгляните, – сказал он и жестом пригласил меня посмотреть в окно. – Времена меняются слишком быстро. Как знать, будет ли у меня завтра работа».

«Вы это всерьез?»

Я понятия не имел, почему он решил поделиться со мной такими мыслями.