«Нет. Мы были просто друзьями».

«А с какой целью вы приехали сюда, в Иран?»

Вице-консул зажег себе новую сигарету. У него было худое лицо и усталые, почти сонные глаза. Казалось, разговор вовсе его не интересовал, но у меня возникло впечатление, что он специально создает такой имидж.

«И почему именно теперь?» – спросил он.

«Как туристы. Это указано в наших визах. Было указано в наших визах».

«Вы добирались через Турцию, по железной дороге?»

«Да, конечно. Почему вы спрашиваете? Вы ведь видите это по моему паспорту».

«Хм. В последнее время мы видим в Иране мало туристов».

«Хотите начать все с начала?»

«А что, кто-то еще сомневался в ваших словах?»

«До вас – местная полиция; они требовали, чтобы я подписал какие-то бумаги. И говорили, что мы с Кристофером работаем на американскую разведку».

«Надеюсь, вы не стали ничего подписывать?»

«К сожалению, пришлось. Это было очень глупо с моей стороны? Прочесть документы я не мог».

«О да. Вы накликали на себя неприятности, – быстро сказал вице-консул и уставился на свой ноготь. – Ну хорошо, а что в действительности привело вас в Иран? Со мной вы можете быть откровенны».

«Кристофер очень интересовался архитектурой мамлюков. Барочность… э… сафавидской архитектуры он считал непосредственной реакцией на рационализм мамлюков. Он собирался написать об этом книгу. Поэтому мы и ехали через Турцию. Он говорил, что хочет проследить архитектурные влияния».

«И вы его сопровождали?»

«Да».

Я посмотрел в окно. Наш разговор почему-то никак не мог сдвинуться с мертвой точки. Сквозь прутья решетки я видел залитый лучами зимнего солнца бульвар и мужчину в гавайской рубашке, который только что вылез из американского автомобиля и теперь яростно жестикулировал, с покрасневшим от натуги лицом. Военный полицейский в белых перчатках, вооруженный автоматом, махнул рукой, чтобы американец вернулся в кабину и ехал дальше.

«Послушайте, в ближайшие дни здесь будет очень несладко. Никто толком не знает, что может произойти. Шах и его семья скорее всего уже покинули страну, и мы с минуты на минуту ждем…»

«Чего вы ждете?»

«Ждем… полной катастрофы, государственного переворота, исламской революции, возможно, прихода к власти коммунистов – называйте это как хотите».

«Н-даа…»

«Все будет очень скверно. Демократический порядок лопнул. Еще одна ночь, и партнеры по переговорам попадут за решетку. Чем, собственно, оправдывается наше существование? Думаете, это легко? Ах, для чего я рассказываю вам все это…»

«Не знаю».

«Мой отец во время Второй мировой войны, в Белграде, расстрелял четырех евреев. Он расстреливал евреев, слышите? Мне стыдно, я стыжусь за каждый день, прожитый мною на земле. Вас это не удивляет? Вас не удивляет Германия? Или тот факт, что человек, родившийся в подобной семье, смеет сидеть здесь, под взглядом вот этого?»

Он мотнул головой, показав на фото Вальтера Шееля, висевшее на стене. Я откинулся на спинку стула и выпустил из легких воздух. Вице-консул встал, подошел к окну, одной рукой пошире раздвинул шторы, посмотрел на улицу и потом вернулся на свое место. Я попытался сконцентрироваться на стоявшем в углу фикусе.

«Кто будет заниматься транспортировкой тела?»

«Определенно не я».

«Значит, родственники?»

«Может быть. Я, с вашего разрешения, хотел бы сейчас уйти».

«Не буду вам в этом препятствовать. Однако позвольте задать вам еще один вопрос».