«Hermès, Paris», – сказал он и, повернувшись ко мне вполоборота, подмигнул. Его волосы, прежде зачесанные на лысину, растрепались, и теперь одна черная прядь, закрывая правое ухо, свисала почти до плеча. У меня возникло впечатление, что его волосы покрашены.

«Простите, что вы сказали?»

«Так, полуинтеллектуальная персидская шуточка. Ах, mon Dieu, это не имеет никакого значения, забудьте. Прошу вас, вот сюда, вниз».

Он носком ботинка сдвинул конец потрепанной ковровой дорожки, откинул находившуюся под ней деревянную крышку люка, вынул из своего кофра – в «Гермесе» я никогда не видал ничего подобного, хотя раньше бывал там довольно часто, – карманный фонарик и сделал мне знак, чтобы я следовал за ним.

Мы спустились по приставной лестнице и двинулись по длинному коридору, где пахло плесенью; я ничего не различал во тьме, кроме танцующего светлого пятна от фонарика впереди меня и подпрыгивавшей, свисавшей вниз пряди Масудовых волос. Он то и дело оборачивался и кричал:

«Вы еще здесь?»

«Да, конечно».

«Отлично, отлично…»

Через какое-то время я перестал считать свои шаги, а до того насчитал их более семисот, хотя пару раз определенно сбивался со счета. Слева и справа от меня я нащупывал пальцами глинистые стены, скользкие и пахнувшие землей.

Затем я почувствовал, что мы идем как бы в гору, пол начал полого подниматься вверх, и в конце концов мы остановились перед второй приставной лестницей. Масуд перевел дух, стукнул пару раз фонариком по лестничной перекладине, я услышал над своей головой шаги, и крышка люка открылась.

«Давайте же, не бойтесь. Там вас ждет кто-то, кого вы знаете».

Я вскарабкался вслед за ним по лестнице, мы очутились в какой-то комнате, в темноте, поэтому я не сразу узнал человека, который открыл нам люк. Он потряс мою руку, а другой рукой схватил меня за плечо. Это был Маврокордато.

«Замечательно. Замечательно и великолепно. То, что вы добрались сюда, делает вам честь и очень меня радует – да-да, именно так», – сказал он, все еще не выпуская моей руки. Я был совершенно ошеломлен.

«Но откуда вы узнали…»

«Ах, перестаньте», – Маврокордато улыбнулся и покачал головой.

«Il est vraiment un peu simple, celui-l?», – сказал Масуд и наконец вернул прядь волос на прежнее место, прикрыв ею лысину.

Маврокордато и я сидели теперь в его комнате, на канапе в стиле ампир с обивкой из полосатого, ежевичных оттенков шелка, мы пили чай, и я рассматривал все вокруг. Масуд возился на кухне, там дребезжала посуда, а сам он, хлопоча у плиты, одновременно бурчал себе под нос какую-то песенку.

Комната со всех сторон была до потолка загромождена книгами; полки буквально ломились под грузом книг, журналов, манускриптов, в промежутках виднелись русские и польские иконы, на приставном столике, который казался шатким, стояла ваза с орхидеями, на полу в беспорядке валялись какие-то бумаги, в углу работал раскаленный тепловентиллятор. На стенах косо висели многочисленные акварели Блаллы В. Халлмана. Горели свечи, подсвечниками для некоторых служили пустые бутылки из-под красного вина. Воск обильно стекал вниз – у Маврокордато было слишком жарко. Я даже снял свой пуловер от Сесилла Битона.

Посреди комнаты, на нескольких беспорядочно сложенных один поверх другого старых афганских коврах, стоял маленький, вроде бы латунный, аппарат, который выглядел как барометр, но только из его крышки торчала странная фиговина в форме музыкальной трубы, с раструбом, заткнутым черной эбонитовой пробкой.

Окна тоже были занавешены бархатными портьерами, и я не слышал никакого уличного шума, вообще никаких звуков – это жилище вполне могло бы располагаться глубоко под землей, судя по полному отсутствию у меня акустического ощущения относительно того, где я нахожусь.