Когда она смолкла, он смог припомнить некоторые ее трели. Конечно, поют киты, но первыми музыкантами были птицы. Если только у динозавров не было своей музыки. Он припоминил про большую полость в черепе гадрозавра — ее наличие могли объяснить только одним: это средство издавать звуки. Интересно было бы представить себе их. Он даже немного погудел, пробуя, как резонирует звук в его широкой груди.

— Так кто свистел, птица или ты? — спросил он, когда Свон сделала паузу.

— Мы одно, — ответила она.

Немного погодя она сказала:

— Любимый скворец Моцарта однажды переделал написанную им музыкальную фразу. Когда композитор сыграл фрагмент на пианино, птица спела его, но заменила все высокие звуки на низкие. Моцарт записал это происшествие на полях партитуры. «Прекрасно!» — написал он. Когда птица умерла, он пел на ее похоронах и прочел стихотворение. А следующая композиция, которую издатель назвал «Музыкальная шутка», поразительно напоминала пение скворца.

— Отлично, — сказал Варам. — Птицы всегда кажутся мне разумными.

— Но не голуби, — сказала она. И мрачно добавила: — Можно иметь либо высокий специфический интеллект, либо высокий общий интеллект, но то и другое сразу невозможно.

Варам не знал, что на это ответить: Свон неожиданно помрачнела.

— Что ж, — сказал он, — мы редко свистим вместе.

— А должны оба?

— Что?

— Неважно. Ладно.

И вот он вернулся к «Героической», а она подсвистывала — в птичьем контрапункте или подхватывая мелодии. Ее темы вливались в его темы как внутренние каденции или джазовые импровизации, а в редкие героические моменты музыки Бетховена ее партия становилась яростным вмешательством, словно дерзость Бетховена доводила птицу в ней до безумия.

Они высвистывали очень трогательные дуэты. Это помогало скоротать время, как никогда прежде. Нужно много времени, подумал Варам, чтобы открыть такое наслаждение. Он мог использовать всего знакомого Бетховена, потом четыре симфонии Брамса, очень благородные и искренние, а также три последние симфонии Чайковского. Все великие произведения из музыкальной подборки его романтической юности. Свон между тем готова была подхватить что угодно, и ее вариации добавляли в его мелодии дикое барокко или авангардные нотки, и это изумляло обоих. Ее пронзительный свист, должно быть, далеко разносился по туннелю, и солнцеходы в какой-то момент замедлили шаг и теперь шли прямо перед ними, подпрыгивая в такт музыке, иногда даже подсвистывая, неожиданно, но с энтузиазмом. Особенно удался с ними финал Седьмой симфонии Бетховена — ведь это марш; и впоследствии, поднимаясь, чтобы идти дальше, солнцеходы часто просили изобразить звук рога, с которого начинается Четвертая симфония Чайковского, а потом — всю первую часть, полную такого чувства, словно рядом шагает судьба, мрачная и величественная.

В финале одного общего исполнения Девятой симфонии Бетховена все удивленно покачали головами, а Нар повернулся к ним и сказал:

— Господа, вы отлично свистите! Какие мелодии!

— Ну, — ответил Варам, — мелодии Бетховена.