|
Ну разве это жизнь. 2 “Священное сердце”, золотая борода, розовые щеки, голубые-голубые глаза внимательно глядели сквозь двенадцать футов жилого пространства и в оконный проем на уходящие вдаль вертикали желтого кирпича. Рядом календарь корпорации “Консервация” вымигивал вид Гранд-каньона – сперва ДО, а потом ПОСЛЕ. Боз перевернулся на другой бок, чтобы не смотреть на Иисуса, Гранд-каньон, Иисуса. Складная лежанка накренилась на левый борт. Миссис Хансон давно подумывала позвать кого-нибудь починить диван (недостающая левая ножка вела самостоятельное существование в ящике под раковиной), с того самого дня, как собесовские грузчики крепко его приложили, сколько ж это лет назад, когда Хансоны переехали в дом 334. То и дело она обсуждала – в кругу семьи или с любезной миссис Миллер из собеса – препятствия, стоящие на пути этого начинания, которые при ближайшем рассмотрении оказывались столь многочисленными, а в конечном итоге такими грозными, что чуть было не душили в зародыше самые энергичные ее поползновения. Но когда-нибудь – непременно. Его племянник – Лоттин младшенький – смотрел по ящику войну. Обычно Боз просыпался гораздо раньше. Герильерос ВМФ США жгли какую-то рыбацкую деревню. Камера проследовала вдоль ряда рыбацких лодок за огненной дорожкой, потом надолго задержалась на пустой водной голубизне. Затем медленный обратный наплыв, вобравший все лодки вместе. Горизонт изогнулся и замерцал сквозь пламенную дымку. Потрясно. Повтор, что ли? Длинный план Боз, кажется, уже видел. – Привет, Микки. – Доброе утро, дядя Боз. Ба говорит, ты разводишься. Опять с нами будешь жить? – Скажи ба, пусть отхаркается. Я всего на несколько дней. В гости. По экрану расплескалась заставка в виде яблочного пирога, пророзглашая конец войны по состоянию на утро среды, и скачком прибавились децибелы – пошел апрельский “фордовский” ролик, “Хрен те, фараон”. Хрен те, фараон! Стой, считай ворон – я твой красный свет в гробу видал! Потешная незатейливая песенка, но как может он потешаться, зная, что Милли, может, тоже смотрит и забавляется где-нибудь в факультетской рекреации, даже не думая о Бозе, что он, где и как. Милли изучала все рекламные ролики, могла любой воспроизвести дословно, каждую паузу и придыхание – где положено. А самой схохмить – ни на миллиграмм. Творческая натура? Как попугай. Ну а если бы он ей это взял и выложил? Что ей никогда не подняться выше наробразовского демонстратора гигиенических средств, последний профразряд, второй эшелон. Жестоко? Боз должен быть жесток? – Детка, – тряхнул он головой, перекинул каштановый каскад, – ты даже не догадываешься, что такое жестоко. – Ну, если ты думаешь, сегодня это что-то, видел бы ты их вчера, – произнес Микки, выключив ящик. – В школе. Пакистанской, кажется. Угу. Это надо было видеть. Жестоко, именно что. Всех почикали. – Кто? – Первая рота. – Микки встал по стойке “смирно” и отдал в пустой воздух воинское приветствие. В его возрасте (шесть) все детишки хотели быть герильерос или пожарниками. В десять – поп-певцами. В четырнадцать, если посообразительней (а с соображением у всех Хансонов проблем как-то не было), хотели писать. У Боза до сих пор сохранился целый альбом рекламных объяв и слоганов, которые он настрадал в старших классах. А потом, в двадцать?.. Об этом лучше не думать. – Тебе их не было жалко? – спросил Боз. – Жалко? – Школьников. – Они же были инсургенты, – объяснил Микки. – Пакистанские. – Даже Марс казался реальней, чем Пакистан, а кому какое дело до сожженных марсианских школ. |
