|
– Честное слово, Боз, первый раз я не хотела. Оно случайно вырвалось. – Именно. И что, мне от этого должно быть лучше? – Он принялся одеваться. Туфли его были вывернуты наизнанку. – Да ради Бога, я не вспоминала Берти Лудда уже черте сколько лет. Буквально. Откуда я знаю, может, его уже давно пришибли. – Это что, новый подход к обучению? – Ты просто злобствуешь. – Угу, я просто злобствую. – Ну и хрен с тобой! Я ухожу. – Она принялась шарить по коврику, где комбинация. – Попроси папочку – может, он подогреет для тебя парочку своих жмуриков. Может, где-нибудь там у него и Берти завалялся. – Какой сарказм. Кстати, ты стоишь на моей комбинации. Спасибо. И куда ты теперь? – За перегородку, в другой угол. – Боз прошел за перегородку, в другой угол; пристроился к выдвижному обеденному столу. – Чего пишешь? – поинтересовалась она, влезая в комбинацию. – Стих. Вертелась всю дорогу в голове одна тема... – Черт. – Она криво застегнула блузку и принялась перестегивать. – Чего? – отложил он ручку. – Ничего. Пуговицы. Дай посмотреть твой стих. – Дались тебе эти пуговицы. Они нефункциональны. – Он вручил ей листок. Хуй – заноза. Пизда – роза. Опадают, кружась, лепестки. – Здорово, – сказала она. – Пошли это в “Тайм”. – “Тайм” поэзию не печатает. – Значит, куда-нибудь, где печатают. Действительно, приятно. – У Милли было три основных превосходных степени: забавно, приятно и мило. Неужто пошла на попятный? Или в ловушку заманивает? – Приятности всякие – пятачок пучок. Пучок – всего за пятак. – Я просто пытаюсь немного полюбезничать, дурилка ты картонная. – Сначала научись как. Ты куда? – Туда. – У двери она остановилась и задумчиво нахмурилась. – Я ведь люблю тебя. – Угу. И я тебя. – Хочешь, пойдем вместе? – Я устал. Передавай от меня привет. Она пожала плечами. И захлопнула за собой дверь. Он вышел на балкон и проводил ее взглядом – по мосту через электрический крепостной ров и по 48-й до угла 9-й. Она ни разу не подняла голову. И самый-то цирк, что она действительно его любит. И он ее. Тогда почему всегда кончается так – плевками, пинками, скрежетом зубовным – и пути расходятся? Вопросы, он терпеть не может вопросов. Он зашел в туалет и проглотил три оралинины, на одну приятственно больше, чем надо, а затем откинулся в кресле, смотреть, как округлости с разноцветными краями бороздят бесконечный неоновый коридор, ширх-ширх-ширх, космические корабли и спутники. Запах в коридоре был наполовину больничный, наполовину райский, и Боз расплакался. Хансоны, Боз и Милли, пребывали в счастливо-несчастном браке полтора года. Бозу было двадцать один, а Милли двадцать шесть. Выросли они в одном собесовском доме, в противоположных концах длинного зеленого блестящею кафельного коридора, но из-за разницы в возрасте не обращали друг на друга ни малейшего внимания до позапозапрошлого года. Но стоило им внимание обратить, как это была любовь с первого взгляда, потому что они – не только Милли, но и Боз – принадлежат к тому типу, что может быть упоительно прекрасен, даже чисто внешне; плоть, сформованная с той идеальной классической пухлостью и тронутая фарфорово-розовой пастелью, какой восхищаемся мы у божественного Гвидо, какой, по крайней мере, восхищались они; глаза карие, с золотыми искорками; слегка вьющиеся каштановые волосы ниспадают до покатых плеч; и привычка, приобретенная обоими в таком далеком детстве, что стала, можно сказать, второй натурой, принимать позы чрезмерно красноречивые, так, например, Боз, садясь обедать, внезапно встряхивал шевелюрой, струил каштановый каскад, ярко-красные губы слегка разведены, словно у святого (опять Гвидо) в экстазе – Тереза, Франциск, Ганимед – или, что почти то же самое, у певца, поющего Я – это ты, а ты – это я, и мы просто две стороны одной медали. |
