Все это было создано на выручку от бананов;

в Европе и Соединенных Штатах начали есть бананы,

и по всей Центральной Америке вырубали джунгли, чтобы сажать бананы,

и строили железные дороги, чтобы вывозить бананы,

и с каждым годом все больше пароходов Великого белого флота

отплывало на Север с грузом бананов -

такова история американской империи в Карибском море,

если не считать Панамского канала и будущего канала в Никарагуа и броненосцев и штыков морского десанта.

с призывом заменить вожатых и показать чужеземным агитаторам что есть еще кому в нашей стране нести бремя белого человека…

Так вот этот парень жил в Мэтьюзе и всегда мечтал стать трамвайным вожатым… говорят что мистер Грувер был трамвайным вожатым в Олбани и сильно пил и его встречали на улице с девками…

Так вот этот парень жил в Мэтьюз и он отправился в Лоренс вместе с товарищем и оба записались в Лоренсе и толпа ревела Стачколомы скебы но в толпе были одни итальяшки, всякая сволочь землекопы сезонники. А парень этот с товарищем были закадычные друзья и он взобрался на площадку и стал вертеть сияющую медную ручку и давать звонки. Это было в трамвайном парке. Его товарищ возился с чем-то у буферов а парень вертел сияющую медную ручку и вагон тронулся и он наехал на своего товарища так и расплющило ему голову буферами, так и убило его насмерть тут же ç трамвайном парке и теперь парню придется держать ответ перед родственниками своего товарища.

Хуже всего бывало по праздникам. Часто он до самого вечера валялся в кровати, слишком подавленный, чтобы выйти в черную слякоть улиц. Он выписывал пособия для заочных курсов журналистики и рекламного дела и даже курс разведения плодовых деревьев – ему пришло в голову бросить все и отправиться на Запад и работать там на каком-нибудь ранчо, – но у него не хватало желания заниматься, и брошюры грудами скапливались у него на столе. Просвета не было. Он снова и снова перебирал в памяти все свои поступки с того самого дня, когда он в Уилмингтоне сел на поезд в Ошен-Сити. В чем-нибудь ведь должна быть ошибка, но вот вопрос – в чем? Он пробовал раскладывать пасьянс, но и на этом не мог сосредоточиться. Он забывал о картах и безучастно сидел за столом, покрытым коричневой бархатной скатертью, и смотрел поверх пыльных искусственных папоротников в цветочном горшке, обернутом гофрированной бумагой и перевязанном пыльной розовой лентой от конфетной коробки, вниз на широкую улицу, где трамваи с непрерывным скрежетом заворачивали за угол и дуговые фонари, вспыхивая в вечернем сумраке, слабо поблескивали в закоптелом льду водосточных канав. Он часто вспоминал о прежних днях в Уилмингтоне, о Мэри О'Хиггинс, об уроках музыки, о том, как мальчишкой он целыми днями удил в ветхом ялике на Делавэре; от этого ему становилось так грустно, что он выскакивал из дому, выпивал в киоске на углу стакан горячего шоколада и брел в город куда-нибудь в дешевое кино или варьете. Он позволял себе выкуривать три дешевые сигары в день, по одной после каждой еды.

Это давало хоть какое-то удовлетворение, по крайней мере было чего ждать.

Он наведывался еще несколько раз а контору мистера Мак-Гилла в Фрик-билдинг. Но каждый раз тот был в отлучке по делам. Он дожидался его, разговаривая с секретаршей, и наконец неохотно уходил, промолвив: «Совсем упустил из виду, что сегодня он собирался уехать» – или: «Он верно забыл, что мы с ним условились встретиться», чтобы хоть как-то сгладить неловкость. Ему такие хотелось уходить из ярко освещенной приемной, где стояли массивные кресла ярко отполированного красного дерева с львиными мордами на ручках и такие же столы с львиными лапами вместо ножек, куда доносилось из-за перегородок стрекотание пишущих машинок и телефонные звонки и то и дело забегали щегольски одетые клерки.