Он проводил ее на вокзал и усадил в поезд, дал кондуктору пять франков с просьбой позаботиться о ней и пешком вернулся домой. С него было довольно аромата мускуса и духов.

Париж был лучше Уилмингтона, но Уорду он не нравился. Избыток досуга и обилие зевак за столиками, заставленными едой и напитками, раздра жали его. В тот день, когда пришла его брошюра об Ошен-Сити в одном конверте с восторженным письмом полковника Веджвуда, Уорд почувствовал приступ тоски по родине. Дело наконец сдвинулось с мертвой точки, писал полковник, он по крайней мере каждый цент сбереженных, взятых взаймы или выклянченных денег вкладывает в новые заявки. Он даже советовал Уорду прислать малую толику и стать самому пайщиком, теперь, когда он в состоянии рискнуть своим паем с полной гарантией большого барыша, да риск, собственно, и неподходящее слово, потому что дело в шляпе и остается только потрясти дерево, чтобы плоды сами попадали им в рот. Уорд спустился по ступеням конторы «Морган Харджес», где он получил посылку, и вышел на бульвар Османи. Приятно было ощущать в руках плотный переплет брошюры. Он сунул письмо в карман и шел по бульвару. В ушах у него стоял рев гудков и стук копыт и шарканье прохожих, а он время от времени прочитывал по фразе. Черт побери, да он почти готов был вернуться в Ошен-Сити. Красноватый отблеск тусклого солнца согревал зимнюю серость улиц. Откуда-то доносился запах жженого кофе; Уорд вспомнил об ослепительно ярком солнце и ветреных днях родного побережья, о днях, заражавших энергией и надеждой, о Деятельной жизни.

Он условился позавтракать с мистером Оппенгеймером в очень изысканном ресторанчике «Тур д'Аржан», где-то на окраине. Садясь в красноколесное такси, он порадовался тому, что шофер понял его. В конце концов, это путешествие весьма много дает для его образования, оно восполняет те годы колледжа, которых он был лишен. К тому времени как такси подъехало к ресторану, он в третий раз дочитывал брошюру. Сойдя у подъезда и расплачиваясь с шофером, он увидел, что по набережной идет мистер Оппенгеймер и с ним какой-то незнакомый мужчина. На мистере Оппенгеймере было серое пальто и серый котелок того же перламутрового оттенка, что и его седые усы; его спутник, тонконосый и тонколицый, был весь серо-стальной. Разглядев их, Уорд решил, что ему следует в будущем более тщательно обдумывать свой костюм.

Они завтракали долго и с несколькими переменами, хотя серо-стальной, которого звали Мак-Гилл – он был управляющим одного из заводов сталелитейных предприятий «Джонс и Лафлин» в Питсбурге, – говорил, что желудок его не выносит ничего, кроме отбивной котлеты с картофелем, и пил вместо вина виски с содовой. Мистер Оппенгеймер, видимо, наслаждался пиршеством и по поводу каждого блюда подолгу совещался с метрдотелем.

– Простите меня, джентльмены… Но сегодня я кучу, – сказал он. – И потом, уйдя из-под бдительного надзора жены, я могу позволить себе некоторые вольности в отношении диеты… Жена скрылась в священные пределы примерочной своей лейб-корсетницы, и ей теперь не до меня… Вы, Уорд, еще недостаточно стары, чтобы оценить все прелести хорошего завтрака.

Уорд принял смущенный мальчишеский вид и заявил, что он вполне оценивает достоинства утки.

– Хороший завтрак, – продолжал мистер Оппенгеймер, – это последняя отрада старика.

За сигарами и коньяком «Наполеон», поданным в больших чашеподобных фужерах, Уорд собрался с духом и извлек брошюру об Ошен-Сити, которая в продолжение всего завтрака жгла ему карман. Он скромно положил ее на стол.

– Я думал, мистер Оппенгеймер, что вам любопытно будет взглянуть на это как… как на некоторое новшество в рекламном деле.

Мистер Оппенгеймер достал очки, оседлал ими нос, отхлебнул коньяку и с благожелательной улыбкой перелистал книжку. Перевернув последнюю страницу, он выпустил из ноздрей тонкую спиральную струйку голубого сигарного дыма и сказал:

– Что ж, по-видимому, этот ваш Ошен-Сити сущий рай земной… Только не слишком ли… э, не слишком ли вы увлекаетесь?

– Видите ли, сэр.