Стадион в Кобрине — обычный для небольшого российского украинского или белорусского города объект, из тех, которые называют «наследием советской эпохи». Трибуна с подтрибунным помещением, футбольное поле — газон на момент переноса был еще зеленым, беговые дорожки, сектор для прыжков — словом то, что любому советскому человеку было знакомо еще с детства. Но сейчас… Верх забора — обычного металлического забора, с сеткой — был опутан колючей проволокой. На мачте освещения — устроена пулеметная вышка, между фонарями — тело пулеметчика, чем–то зацепился, висит, зараза, вниз головой. Другое пулеметное гнездо — под крышей того, что здесь считается «центральным сектором». Желтые, красные, синие сиденья с трибун — выломаны и в беспорядке разбросаны по полю. Когда–то светло–бежевое административное здание усыпано выщербинами от пуль, из оконных проемов второго этажа валит дым. На поле — тела. Тела самые разные: взрослые, детские, мужские, женские … в форме, в штатском… Прямо посередине — две «буханки» с красными крестами и ГАЗ‑66. Несколько десятков солдат — белорусских, казахских, российских — заносят на носилках под трибуны тех, кто выжил. Останавливаемся. Выходим из машин и автобусов. К нам тут же подбегает майор, судя по всему — из Казахстана.

— Начмед бригады майор Турсынбаев. Товарищи офицеры, нам немедленно нужны ваши автобусы и машина. Раненых срочно нужно доставить в госпиталь, дорога каждая минута. Эти сволочи их даже не поили, к реке, гады, не выпускали!

Губы майора дрожат. Старый и Байжанов дают команду — и два взвода киргизской роты и отделение студентов бросаются вслед за доктором. Да, сейчас они нужнее медикам. С нами остается человек двадцать студентов и киргизский взвод во главе с ротным. Интересно, кто здесь вообще сейчас рулит?

Тем, кто рулит, оказался Романенко. Его КШМ стояла чуть подальше, в парке. Дорогу нам показал лейтенант Сережа, который, по–моему, с трудом сдерживал рвотные позывы — результат того, что он увидел, пройдя несколько десятков метров по футбольному полю.

Ситуация выглядела следующим образом: особисты 11‑й механизированной успели допросить часть охранников импровизированного концлагеря и выяснить, что «отличилась» 907‑я рота фельджандармерии из жандармского батальона ГА «Центр». Всего в роте, полностью сосредоточившей свои усилия на «работе» с населением Кобрина и попавшими в плен белорусскими солдатами, на момент начала войны было сто семьдесят семь человек — семь офицеров, сто четырнадцать унтеров и пятьдесят пять рядовых. В плен к нам попало около шести десятков фрицев, в том числе — командир роты. Остальные — либо погибли, либо разбежались. Разбежавшихся сейчас ловят в парке и по всей ранее оккупированной части города.

— Кто отловом–то занимается? — поинтересовался я у Димы, когда мы с ним и Андреем отошли в сторонку — покурить.

— Чеченцы из 17‑й в основном, сами вызвались.

— Во, блин. А как они жандармов от не жандармов–то отличат? По бляхам? — поинтересовался Андрей.

— Какие, мать их так, бляхи! Они их побросали все. Бляхи–то побросали, а шевроны отодрать — не додумались. Вон, Сережа, гений мой компьютерный, в инете нашел, что у жандармов на левом рукаве, над локтем, шеврон с орлом и свастикой. Так что не уйдут, уроды.

— Да ну? Их живыми–то доведут?

— Обещали. Ну, по крайней мере, часть. Слушайте, моих вообще посылать нельзя было — точно никого бы не довели. Злость у людей появилась — не передать, одно дело — в книгах читать, а своими глазами… У меня десятка три человек из батальона — местные.