| Зимой 1941‑го года получил повышение за успехи в службе и был назначен на должность командира 907‑й роты фельджандармерии. Рота в тот период времени располагалась в Польше, в городе Лодзь. После того как я прибыл в роту, наше подразделение участвовало в охране гетто Лодзи, проведении фильтрации еврейских элементов, иногда — в казнях лиц, осужденных военно–полевым судом. В июне 1941 года моя рота в составе батальона фельджандармерии была придана ГА «Центр». Непосредственно перед началом войны с Россией нас ознакомили с приказом фюрера о характере войны с СССР, из которого следовало, что нормы и обычаи войны, которым мы следовали раньше, отныне не применяются. Из списка наших задач была исключена борьба с теми преступлениями среди военнослужащих Вермахта, которые совершены в отношении местного населения, такие преступления отныне считались дисциплинарным проступком и попадали под юрисдикцию непосредственных начальников военнослужащих, которые эти проступки совершали. Насколько мне известно, задачей корпуса, к которому была прикреплена наша рота, было окружение Минска с юга. Начало боевых действий большинство солдат роты встретили с энтузиазмом, сомнений в быстрой победе ни у кого не было. Непосредственно в боевых действиях рота участия не принимала, находилась во втором эшелоне. Вечером двадцать третьего июня нас перебросили в Кобрин. Начиная с этого дня, мы занимались прочесыванием кварталов юго–западной части города, которая находилась под контролем Вермахта. К этому моменту времени нам уже стало известно из «солдатской почты» о больших потерях вермахта и начавшемся отчаянном сопротивлении войск, которые мы продолжали еще считать большевистскими. В ходе прочесывания многие солдаты обнаружили неизвестные им вещи и предметы быта, которые по своему техническому уровню намного превосходили то, что может быть изготовлено в Германии. Несколько раз мы подвергались обстрелу со стороны солдат противника, по каким–то причинам оказавшихся в нашем тылу. Моих подчиненных крайне удивило то, что все эти солдаты были вооружены автоматическим оружием. Захватить живыми удалось всего нескольких из них, как правило — раненых, остальные предпочитали сражаться до конца. 24‑го июня в лагерь, который мы своими силами оборудовали на стадионе, доставили нескольких пограничников, иных военных и сотрудников полиции, задержанных в Бресте. То, что их повезли к нам, а не в тыл, объяснялось просто: русская авиация парализовала движение поездов и автомобильного транспорта в Польше. Еврейского населения в Кобрине мы обнаружили сравнительно мало, все евреи немедленно после выявления подлежали, в соответствии с приказом, безусловному уничтожению. Для производства экзекуции каждый взвод роты ежедневно по очереди выделял по отделению, на усмотрение командира взвода. Местом экзекуции выбрали овраг, расположенный в парке, точнее, этот овраг выбрал я лично. Распоряжение о проведении акций отдавал я, лиц, подлежащих ликвидации, указывал я, мой заместитель или командир 1‑го взвода роты в наше отсутствие. Экзекуцию проводили днем, так как в дневное время на линии соприкосновения войск была обычно большая стрельба, и это позволяло нам не беспокоить находившихся в лагере лиц звуками выстрелов во время проведения расстрелов. Лиц, представляющих интерес, мы подвергали допросам. Часть из них рассказывала нам все абсолютно добровольно, часть — не желала отвечать на вопросы. К тем, кто отвечать отказывался, применялись меры принуждения. К двадцать пятому июня мне стало окончательно понятно, что произошло событие, чем–то похожее на описанное в книге английского писателя Герберта Уэллса. Вечером того же дня аналогичную информация я официально получил от командования. Мне было отдано распоряжение прекратить экзекуции до особого распоряжения, при проведении допросов особое внимание обращать на тех, кто имеет техническую информацию, обладает познаниями в русских средствах связи. К этому моменту времени мы успели провести акции в отношении 210 человек, не считая тех, кто был нейтрализован непосредственно в городе взводами, которые проводили прочесывание. |
