Он был осужден и посажен в тесную камеру в Ломпоке на весь остаток жизни, без права на досрочное освобождение.

— Вы книгу видели? — спросил Конклин Хименеса.

Тот покачал головой:

— Мы что, книги ищем?

— Я нашел ее в спальне между раковиной и туалетом, — сказал мне Конклин.

Страницы были влажными и покоробившимися, но не тронутыми огнем. Не поверите, но книги редко сгорают — из-за своей плотности и потому, что кислород, необходимый для горения, не проходит между страницами. Держа книгу за края, Рич открыл обложку и показал мне выведенные шариковой ручкой на титульном листе печатные буквы.

Я судорожно вздохнула.

Вот и ниточка, связывающая воедино все убийства.

Крылатые латинизмы стали визитной карточкой убийцы, но для чего он пишет латинские цитаты? Что он пытается нам сказать?

— Ханни здесь уже был, — тихо сказал Конклин. — Как он мог проглядеть книгу?

— Спроси чего полегче, — пробормотала я, разглядывая рукописную фразу на титульном листе. «Sobria inebrietas». Это даже я могу перевести: «Опьянение без вина».

Ну и что, черт возьми, это значит?!

ГЛАВА 58

До серьезной ссоры у нас с Конклином не дошло, но препирались мы все два часа дороги до Дворца правосудия. Рич настаивал, что это подозрительно — профессионал уровня Ханни пропустил «единственную улику на этом чертовом месте преступления».

А мне Чак Ханни нравился. Я им даже восхищалась. Но Рич все-таки пришлый, можно сказать, зеленый, и пуд соли с нашими не съел, поэтому он более объективен. Я нехотя задумалась над его точкой зрения. Неужели Ханни — психопат, прячущийся на самом виду, либо Конклин так хочет закрыть дело Малоунов, что раздувает рядовой просчет до размеров служебного преступления?

Войдя в отделение, я увидела, что Чак Ханни сидит у Джейкоби. Пробираясь между столами к кабинету лейтенанта, Конклин сказал мне:

— Дай я все объясню, о’кей?

Джейкоби махнул рукой, приглашая нас в свою тесную конуру. Конклин прислонился к стене у двери, а я села сбоку от Ханни, который передвинулся на стуле, чтобы оказаться ко мне лицом.

— Я говорил Джейкоби, что пожар в доме Чу похож на дело рук мерзавца, который подпалил остальных, — сказал Чак. — Как вы считаете?

Я смотрела на знакомое лицо Ханни и вспоминала, как он рассказывал о спонтанных самовозгораниях.

«Это не выдумка, Линдси, — говорил он за кружкой пива в „Макбейнс“. — Какой-нибудь толстяк пьет пиво и курит сигареты, сидя в мягком кресле. Потом засыпает. Сигарета падает между подушками, начинается пожар. Жир у толстяка насыщен алкоголем. Когда огонь охватывает кресло, толстяк тоже загорается как какой-нибудь чертов факел. А когда они превращаются в пепел, огонь гаснет сам — больше нечему гореть. Остаются металлическая рама и обугленные останки. Вот тебе и вся правда о спонтанных возгораниях».

Я тогда закричала «фу-у-у!», засмеялась и купила нам еще по кружке.

А теперь Конклин сказал за моей спиной:

— Чак, вы были на месте пожара в доме Чу и не сообщили нам об этом. Почему такое пренебрежение?

— Вы что, думаете, я от вас что-то скрываю? — ощетинился Ханни. — Я велел Хименесу сообщить вам, как только увидел трупы.

Конклин вынул книгу в мягкой обложке из внутреннего кармана куртки. Перегнувшись через меня, он положил книгу, заключенную в пластиковый пакет для улик, поверх всякого хлама на столе Джейкоби.