|
Я, конечно, помнил, как расположены помещения на Пятом, – просто ещё не знал, что мы именно на Пятом… В коридорах и на лестницах под ногами похрустывал лёд. Когда я вернулся, Мирабелла уже не спала. Она сидела в кровати, натянув на себя одеяла. Красноватая «вечная лампочка» пристально отражалась в её глазах. – Север, – сказала она хрипловато. – Вы в порядке? – Уже да, – сказал я. – Эрик сказал, что это вы нас спасли. – Не только вас. Себя тоже. – Всё равно. Спасибо вам… – и кашлянула. – В общем, спасибо. Хотите обратно? – Мирабелла приподняла край одеяла. – Не уверен, – сказал я. – Я не предлагаю вам себя, – она наклонила голову. – Просто вы были очень слабы… Я прислушался к себе. В общем, я бы не отказался поваляться ещё. Мышцы казались – да, наверное, и были – распухшими, тугими; боль ещё можно было терпеть… – Да, лучше так… – я снял верхнюю одежду и залез в горячую толщу постели. – Думаю, я ещё усну… – Хотите? – она сунула руку под кровать и достала фляжку. – Это что? – Какая-то травяная настойка. Эрик сказал, что вас надо этим напоить… Я попробовал. Некоторые травы угадывались. Наверняка семейный рецепт. У нас сколько семей, столько рецептов. – Спасибо, – я передал фляжку Мирабелле. Она тоже глотнула. Снова покашляла. – Вы простыли? – Забавно, – сказала она, – но, наверное, да. Я читала. Горячка, чахотка. Никогда не думала, что такое ещё бывает. – У нас всё бывает, – сказал я. – Да… – она помолчала. – Север, можно с вами говорить откровенно? – шёпотом. – Откровенно… – повторил я. – Наверное, можно. – Вы же были… как бы сказать… против Земли? – Был. Но у нас многие были против. – Да-да, конечно… Понимаете, я… Я хочу остаться. Я скосил глаза и посмотрел на неё. – Тут, у нас? Вы хоть приблизительно… – Приблизительно, – сказала она. – Конечно, приблизительно. Но… разве… – Будет чудовищно тяжело, – сказал я. И почувствовал, как она пожала плечами. Несколько минут мы лежали молча. – Почему? – спросил я. – Словами – трудно, – сказала она. – Я не знаю, что вы знаете… ну, о Земле… – Довольно много, – сказал я. – Среди моих друзей есть иммигранты. Я не стал говорить, чем занимался во время войны. Я этого не говорил даже Кумико. – Тогда вы понимаете, что там мы – изгои. Я ненавижу импланты… и Настя тоже, и Петти. А без имплантов быть землянином – нереально, ты практически никто, для тебя нет службы, нет дела… и, наконец, тебя просто перестают замечать. Можешь жить себе, простенько, низенько и бессмысленно жить. А это… не по мне. Не хочу так. Не хочу. Забавно. Как и все, с кем я общался раньше, она недоговаривала. Такое ощущение, что людям без имплантов просто с самого детства запрещено думать _об_этом_. |
