Глупо получается. Всё плохо, но в этом никто не виноват. Просто жизнь так сложилась.

Что остаётся? Пожалуй, только сбежать из-под удушающей опеки горячего. Но почему же так хочется надеяться, что он сумеет справиться с собой? Он ведь и так делает много невозможного, почему бы не сделать ещё немного?

Впрочем, моя надежда быстро иссякла. Точнее, пала смертью храбрых в тот момент, когда за нами закрылась входная дверь. По нервам вдруг ударило волной противоречивых чужих эмоций; я не сразу поняла, что всё это — чувства горячего, которые он до сих пор умудрялся сдерживать, а теперь то ли его прорвало, то ли он сознательно спустил себя с поводка. Но я вдруг почувствовала себя оленем, которого заперли в клетку с голодным тигром. Бежать было некуда, сопротивляться — бессмысленно.

Пара мгновений, и я оказалась впечатана лицом в постель и придавлена сверху телом горячего. Моя ругань, отчаянные попытки вырваться — всё это не только не останавливало окончательно утратившего над собой контроль мужчину, но, кажется, он наслаждался сопротивлением бьющейся в когтях добычи.

А самое гадкое, что меня очень быстро и без боя предало собственное тело. Проклятые феромоны, проклятая память… Тело знало, что будет дальше, было к этому готово и очень этого хотело. А разум… что может разум, когда из глубин подсознания всплывают самые древние инстинкты? А от того, что я точно знала — горячий чувствуетмоё желание, как я чувствовала его собственные эмоции, — было вдвойне противно.

Захлёбываясь отвращением к самой себе и злыми слезами, я всё равно звала его по имени, хотела его и умоляла не останавливаться.

Глава 37 Райш

Так погано мне не было никогда. То есть, поначалу всё было нормально; ну, как — нормально? Закономерно. Слова Экси вывели меня из себя, первый раз я всерьёз разозлился на эту девчонку. Нет, умом понимал справедливость некоторых слов, но это было не просто неожиданно, это было совершенно противоестественно. Женщина, не желающая ребёнка — это почти так же неправильно, как нежелание жить. Да, разум утверждал, что ничего столь уж необычного или ужасного в этом нет, и что все люди разные, но инстинкты — о, им было очень сложно объяснить логику происходящего. Одна мысль о том, что этот нерождённый ребёнок погибнет, приводила в ярость. Пусть я узнал о его существовании только что, но для меня он был объективной реальностью, и всё мое существо требовало защищать и оберегать. Его, и эту глупую самку, если понадобится — от неё самой.

Мог ли я что-то изменить в произошедшем? Вряд ли. Может быть, если бы кто-то отвлёк конструктивным разговором, вызвал из пучины инстинктивной ярости разум, переключил или хотя бы оглушил, шанс был, а так…

Поэтому не стоило удивляться, что ярость, стоило оказаться в собственном «логове» наедине с тха-аш, синтезировалась в желание срочно заявить свои права на эту женщину. Показать ей и заодно себе самому, кто здесь хозяин, заставить подчиниться, признать мою волю.

Разумеется, добиться желаемого оказалось не так уж сложно. Ответное желание, которое я прекрасно чувствовал, отражалось во мне и множилось, превращаясь в дурную бесконечность, лишавшую последних остатков разума. Потом и оно сгинуло, смытое волной чувственного наслаждения и удовольствием обладания.

Вот только пробуждение для меня оказалось настолько отвратительным, насколько восхитительными казались ощущения до того.

— Ненавижу тебя, — тихонько выдохнула в простыни Экси. Инстинкты вместе с удовольствием позорно спаслись бегством, оставив разум один на один с содеянным.

Я приподнялся на локте, отстраняясь, поспешно оглядывая девушку на предмет травм и повреждений и медленно, очень медленно осознавая реальность. К счастью, ни синяков, ни крови я не нашёл; но, пожалуй, это была единственная приятная новость.