Хотя, нет. Ошибка была одна. Я. Появление сознания, появления личности. Эта самая личность — неподготовленная, слабая, — испортила всё, что только могла. Может быть, если бы они знали, что я существую, и по-другому подошли к процессу подготовки, тренируя не только тело, но и психику, всё было бы не так печально?

Сложно объяснить, что именно погрузило меня в подобное уныние. Наверное, свой вклад внесло каждое событие, случившееся с момента моего пробуждения, то есть, тогда, когда всё пошло не так, как планировалось. Компьютер оказался не способен просчитать действия незнакомого разума, а человек оказался не подготовлен к действиям в ситуации отказа компьютера.

С того момента, как меня погрузили в капсулу с голубоватым гелем, от меня не зависело ровным счётом ничего. Даже, наверное, ещё раньше, с момента столкновения с чужим кораблём. Или ещё раньше? С того момента, как я приняла решение всё-таки попытаться сделать то, для чего меня создали? Или вовсе с того момента, как это самое «я» появилось?

Я ведь ничего не могла изменить ни раньше, ни теперь, если только — в худшую сторону. Искусственный разум вдруг оказался бесполезен, а личностная составляющая — удивительно никчёмной. Одновременно получилось, что я несостоятельна и как компьютер, потому что не смогла толком решить ни одной задачи, и как личность.

Да откуда ей было взяться, этой самой состоятельной, полноценной личности? Я не умела общаться, не умела отвечать за свои поступки, понятия не имела, как нужно строить тот самый контакт, которого все так хотели, но в который никто уже не верил. Единственный старинный справочник по психологии, случайно затесавшийся в бездонную память компьютера, был моей не менее единственной путеводной звездой. Достаточно блеклой и ведущей в неизвестность.

Из него я знала, что в данный момент страдаю от чувства собственной неполноценности и неуверенности в себе. Но как с этим бороться, книга сказать не могла; она содержала средства борьбы с необоснованной неуверенностью, и те какие-то неубедительные. А как быть, если эта самая личность объективно неполноценна, было непонятно. Логика подсказывала, что если чего-то не хватает, это что-то надо восполнить. Но как?

Я была полностью раздавлена и деморализована, поэтому задавалась ещё и вопросом «зачем». Но осторожно; я отдавала себе отчёт, что это — просто реакция на стресс.

Сложно передать словами, какой ужас пронзил меня в тот момент, когда беловолосый Ханс огласил свои выводы. Никогда в жизни до этого момента я не испытывала настолько глубоких и ярких эмоций. Я была уверена, что вот сейчас, после этих слов, они решат, что я опасна и неполноценна, что меня нужно устранить. А они… просто проигнорировали это известие. Наверное, это тоже внесло свой вклад в мою подавленность; я привыкла считать себя особенной, не такой, как окружающие. Пусть вызывающей негативные эмоции, но — уникальной. Я была готова к презрению и порицанию, но — не к безразличию.

А окончательно втоптала меня в ничтожество та вспышка ярости капитана. Не знаю, как получилось, что я так точно осознавала эмоции красноволосого; но чувствовала так, будто они были моими. И когда это всепоглощающее, глубинное пламя, ассоциируемое с вулканической лавой, исчезло из моего сознания так же внезапно, как в нём появилось, я почувствовала себя выжженной и жалкой. Я совершенно точно не была способна на такую глубину и полноту чувств, и сознание оказалось неподготовленным к подобному шквалу.

В полусне я безразлично выслушала вердикт Совета относительно своей дальнейшей судьбы. Я, наверное, не отреагировала бы и на известие о немедленном устранении меня. Более-менее пришла в себя, только когда мы остались вдвоём внутри маленького летательного аппарата.

Не знаю, зачем я задавала ему эти глупые вопросы.