И санитар обращался к Манди исключительно «сэр». «Сэр, с другой стороны коридора ванная и туалет», – сообщил он, передавая Манди одежду на пороге камеры с распахнутой дверью.

Врач заверил Манди, что насчет глаза можно не волноваться. Все заживет. Если возникнут неприятные ощущения, закрыть повязкой. Манди, всегда джентльмен, говорит, что премного благодарен, но с повязкой он уже недавно ходил.

А после этого он становится Манди Великолепным, принимающим визитеров в той самой комнате, где сидит и сейчас. К его услугам кофе, пирожные, сигареты «Кэмел», от которых он отказывается, перед ним извиняются люди, которых он в глаза не видел, а он заверяет их, что не сердится, все прощено и забыто. И эти смущенные молодые люди, и женщины с простыми именами, вроде Хэнк, Джефф, Нэн и Арт, спешат сообщить Манди, что начальник оперативного отдела уже летит из Берлина, а пока мы… ну… знаете, сэр, все, что мы можем сказать: мы очень сожалеем о случившемся, мы же понятия не имели, кто вы, и… это говорит Арт… я горжусь тем, что лично познакомился с вами, мистер Манди, сэр, на подготовительных курсах нам рассказывали о ваших подвигах. Как предполагает Манди, речь идет о его шпионской деятельности в годы «холодной войны», а не заслугах на учительском поприще или удачном исполнении роли верного слуги короля Людвига. Но как Арт смог связать Манди с одним из исторических примеров, который приводился на лекциях или семинарах в школе подготовки ЦРУ, для Манди загадка. Разве что Джей Рурк в ярости рассказал им об этом, чтобы они поняли, как здорово облажались. Потому что мистер Рурк действительно рассердился на нас, сэр, и он хочет, чтобы мистер Манди узнал об этом до его приезда.

– Я думаю, есть только один-единственный аргумент, который мы можем привести в защиту молодежи: они выполняли приказ, – часом позже, печально покачивая головой, суммирует Рурк.

Манди отвечает, что он знает, знает. Рурк тоже совершенно не изменился, думает он. О чем можно только пожалеть в случае, когда знаешь человека как облупленного. Вот Манди и видит то же самое фиглярничающее, худощавое, симпатичное, лениво цедящее слова бостонское дерьмецо, каким Рурк был всегда, в дублинским костюме, гарвардских туфлях на рубчатой подошве и с ирландским обаянием.

– Очень жаль, что мы не смогли попрощаться, как положено, – вспоминает Рурк, словно у него есть потребность снять камень с души. – Должно быть, разразился какой-то кризис, и меня выдернули с такой скоростью, что я даже не успел захватить зубную щетку. И, черт побери, можешь мне поверить, Тед, даже под угрозой расстрела я не вспомню, что именно тогда произошло. И все же я думаю, что поздороваться всегда лучше, чем попрощаться. Даже при таких обстоятельствах.

Манди придерживается того же мнения и пригубливает мартини.

– Мы сообщили австрийцам, что нас интересует определенный дом. Подозревали связь с террористами и хотели прежде всего узнать, кто и зачем там бывает. Полагаю, мы сами на это напросились, а теперь нам придется с этим жить. В результате сверхугодливость наших друзей и союзников и полное неуважение к человеческим правам невинных людей.

«А ты по-прежнему демонстрируешь насквозь фальшивый мятежный дух», – думает Манди.

– Наслаждаешься войной? – спрашивает Рурк.

– Ненавижу ее, – со злостью, насколько позволяет его состояние, отвечает Манди.

– Я тоже. Управление никогда и ничем не поощряло этих гребаных вашингтонских евангелистов, даю тебе слово.

Манди говорит, что может в это поверить.

– Тед, можем мы перестать злиться?

– Если это то, чем мы сейчас занимаемся, почему нет?

– Тогда почему бы тебе не объяснить, что ты там делал, Тед, зачем в четыре часа утра забрался в пустой дом, который вызывает у нас определенный интерес.