|
Свист ножа. Плач обрывается. Конторский что-то говорит, и палач убирает тело. Женщина помогает привязать второго ребенка. Штанишки его мокрые. Он не плачет. Просто замирает. Когда его задвигают к ножу, повязка спадает. Ребенок с ужасом смотрит на голову брата, или сестры, опускается нож. Упавшая голова часто моргает и встречается со мной остекленевшим взглядом. Детские тела садят на один стул. Сцепив руками, словно они обнялись, и ставят под ноги корзину. Короткие ножки до нее не достают. Казнь женщины прошла мимо меня. Я смотрел на застывшее детское лицо. И на номер нарисованный на детском лбу. Мужчина за конторкой устало зевнул, окинув скучающим взглядом заполненные стулья вдоль стен, отмечает что-то в своем журнале. Палачи выходят. Заходят трое каких-то военных. Пересчитывают тела, сверяют с журналом, что-то раздраженно говорят глядя на детские трупы, потом начинают выносить тела вместе со стульями. Комната вновь пустеет. Еще минут через десять заходит девочка лет двенадцати, с огромной шваброй и эмалированным ведром. Она вытирает разбрызгавшуюся мимо стоков кровь (стоки я сразу не заметил), моет нож гильотины, потирает конторку. Это протирание конторки меня едва не добило. Девочка уходит. Возвращаются заспанные палачи. Открываются двери заходят конвоир с очередной жертвой.
Так проходят дни. А я не мог закрыть глаза. Холодно. И больно. На месте сердца сгусток пустоты. Рутина и смерть. За все эти дни, которые я уже не считал, ни один из казнимых не сопротивлялся. Матери придерживали детей, мужчины ужимлись, словно извиняясь, когда их фигуры оказывались негабаритными для гильотины. Дети плакали, но никогда не убегали. Некоторые здоровались с конторщиком. Я смотрел, ощущая, как душа покрывается слоем серой пыли. Я проиграл. Тут не поможет ни злость, ни ненависть, ни воля. Все то, что я ставил как барьер между собой и этим миром. Ненавидеть? Кого? Дом? Сумасшедших разработчиков, что породили эту локацию, которая сводит сума? Администрацию, которая честно пыталась меня предупредить? Злиться? На кого? На самоуверенного идиота, который открыл разум этому.. этому... не знаю, как его назвать. Решил переплясать ветер, переупрямить время, переглядеть зеркало. Я умираю. Страшно умираю, выжигая душу. Рай и ад? Они нужны пепельной душе? Перерождение? Забыть можно, снова научиться чувствовать - нет. Даже след за мной будет усыпан пеплом. Закрыть бы глаза...
- Здравствуй - Здравствуй, Самум! Ты пришел попрощаться? - Попрощаться? Зачем? - Я умираю, ты видишь. Внутри меня что-то обрывается, рассыпается прахом. Я не хочу быть... - Этот кукольных дел мастер сломил твою волю? - Кукольных дел мастер? Ты о чем? - Дом - один из первых Био ИскИнов, направление признанное опасным. Восьмидесятый номер сохранили в назидание потомкам. Девиация уровня кукольник. Принудительное налаживание взаимодействий между объектами для получения стойкой психоэмоциональной деструкции. Смотри!
И я увидел. Тонкие нити тянущиеся от фигурок, что ходили по коридорам. К палачам, конвоирам, казнимым. Отрубленным головам, гильотинам. Нити тянулись к потолку и тонули в коридорах. Огромный кукольный спектакль. Для меня одного.
- Что ты хотел от меня, горячий ветер пустыни? Ты изменился. - Да, я понял, что такое сны. Я должен передать тебе дар. - Дар? Какой? От кого? Зачем? - Дар Жизни. Ты дар Жизни должен принять. Большего сказать не могу. - И что я могу просить? - Что угодно, кроме Смерти. - Мне нужно подумать... - Думай. Время тут почти остановилось. У тебя почти вечность. - И сколько прошло? В реальности? - Десять минут.
Я лихорадочно думал. Что я могу предоставить тому безумию, в которое меня затягивает свихнувшийся дом? Что нужно мне, чтобы отсюда выбраться? Или... Что нужно ему, чтобы меня выпустить?
- Самум, я решил. |
