— Защита, вам слово, — сухо сказал судья.

Помощник подкатил кресло ближе к трибуне. Руки у меня дрожали всю дорогу из дома и всю дорогу до суда. Я положил ладонь на край стола. Дерево было холодным. Дрожь ушла. И я открыл папку с материалами.

Поднял глаза на судью.

— Ваша честь, защита не оспаривает, что под протоколом допроса стоит подпись моего подзащитного.

В зале прошёл короткий сдвиг, почти неслышный. Бурцев сразу поднял голову. Прокурор даже не шелохнулся. Только уголок рта у него тронулся в усмешке. Он решил, что я пришёл просить помилование в красивой форме.

Я перевернул лист. Прокурор всё ещё улыбался. Приятно, когда люди помогают себе сами.

— У защиты другой вопрос. Протокол, который обвинение считает ключевым, зарегистрирован в журнале канцелярии в девятнадцать ноль восемь. Это лист четыреста семнадцатый, приложение семь. Следствие же настаивает, что сам допрос начался в девятнадцать сорок.

Секретарь подняла голову.

Прокурор перестал улыбаться, заёрзал на стуле, пока не понимая, куда я клоню и что будет дальше.

— Либо ваш допрос зарегистрировали за тридцать две минуты до его начала, — сказал я, — либо человеку подали на подпись бумагу, которая уже существовала в готовом виде до первого вопроса следователя. Меня устроят оба варианта. Подсудимого, полагаю, тоже.

— Ваша честь… — начал прокурор.

Судья поднял ладонь и снял очки. Это был хороший знак.

— Обвинение может пояснить? — спросил он.

Прокурор торопливо открыл папку, ту самую, что уже закрыл до моего появления.

— Это техническая ошибка регистрации, — уверенно сказал он. — Очевидная. Она не влияет на существо…

— Влияет, — бросил я, не глядя на прокурора. — Время вывода файла на печать — девятнадцать ноль четыре. Следствие предлагает суду поверить, что мой подзащитный давал признательные показания по документу, который уже лежал готовым в деле. Я слишком давно работаю, чтобы верить в чудеса. Бумаги у вас, конечно, шустрые. Но не до такой же степени.

Прокурор открыл рот и заморгал, я выбил опору из-под его ног. Бурцев вцепился пальцами в край скамьи за стеклом и слушал меня, в глазах у подсудимого мелькнула искра потухшей надежды.

Судья потребовал журнал. Потом распечатку метаданных. Потом вызвал секретаря следственной группы, которая несла дело в канцелярию. Та бледнела по мере того, как листы переходили из рук в руки.

Прокурор пытался говорить быстро, рубить с места, ссылаться на технические огрехи, человеческий фактор и формальности. Чем больше он говорил, тем глубже себя закапывал. В зале уже все понимали, что картинка с телевизора умерла, а под ней лежало плохо сшитое дело.

Когда судья ушёл в совещательную, у меня на часах оставалось десять минут и девятнадцать секунд.

Я откинулся на спинку кресла. Бурцев стоял за стеклом, держась за него ладонью.

— Аркадий Максимович… — тихо сказал он.

Я поднял на него руку.

— Сиди, мальчик, — сказал я. — Рано ещё благодарить.

Судья вернулся быстрее, чем рассчитывал прокурор. Это я понял по его лицу.

Судья читал ровно, устало, почти монотонно. На словах про недопустимость ключевого доказательства в зале уже никто не дышал. На словах про отсутствие достаточной совокупности остальных доказательств прокурор сжал челюсть так, что на виске у него выделилась тонкая вена. А потом прозвучало главное:

— … в связи с недоказанностью участия подсудимого в совершении инкриминируемого деяния — оправдать. Освободить из-под стражи немедленно, в зале суда.

Бурцев не шевельнулся.