— Что же ты своими сомнениями на совете директоров не поделилась? — упрекнула ее Саша. — Почему Феликсу не посоветовала отказаться?

— Сначала советовала, — вздохнула Калязина. — Но он и слушать ничего не хотел. От серьезных деловых предложений он никогда не отказывается. А тут было серьезное деловое предложение.

— Ну и напрасно. Хотя, возможно, кто-то и обретет счастье на нашем теплоходе…

Сергей Арье

Сергей Аркадьевич Арье — тот самый, который затеял и оплатил предстоящее шикарное телешоу, в отличие от Алены и Саши, наблюдал за первой съемкой передачи из окна своей каюты, которая была в три раза больше капитанской и напоминала номер-люкс в хорошей гостинице. Он спрашивал себя, почему не стоит сейчас на капитанском мостике вместе с капитаном или на какой-нибудь палубе среди немногочисленных пассажиров, а прячется в своем убежище, робко взирая на происходящее сквозь толстое стекло, и честно отвечал себе: он очень волнуется. И это волнение совсем не похоже на то состояние, когда, например, предстоит какая-нибудь крупная выгодная сделка. Сергей Аркадьевич волновался так, как будто сейчас ему предстояло впервые объясниться в любви. «Смешно? — говорил он себе. — Смешно. И глупо так волноваться из-за какого-то телевизионного развлечения, которое ты устроил не в силу необходимости, а просто так, потому что захотелось. Но у меня дрожат руки, и с лицом происходит что-то непонятное, я это чувствую, оттого и не выхожу к людям. Да, главный спонсор должен быть на самом видном месте, а я не могу. Физически. Если я когда-нибудь об этом кому-нибудь расскажу, подумают, что со мной не все в порядке. Но моему состоянию есть оправдание. Сбылась моя детская мечта. Как я хотел тогда снимать кино!.. Но воплощение этой мечты все откладывалось и откладывалось. И вот теперь…»

Господин Арье, а когда-то просто Сергей Арье, досье которого Алена Калязина не имела, был, в общем-то, темной лошадкой, и такое досье вряд ли у кого из людей Алениного калибра могло быть. Да, Алена и иже с ней казались ему сейчас мелкими людишками. А ведь когда-то он смотрел на них, как на небожителей…

До тринадцати лет в его жизни была большая коммунальная квартира в центре Ленинграда и бабушка. О родителях — ни слуху ни духу, и где они — мальчику не объясняли. Даже легенд не сочиняли про летчиков и героических врачей, как принято в таких случаях, хотя врачами-то они как раз и были… После тринадцати (после бабушкиной смерти) — детский дом, о котором он сам никогда не хотел вспоминать. Вспоминать об унижениях!.. Маленькому слабому человеку ничего не остается в таких случаях, как подчиняться более сильным. Они держали его в страхе. Он стал их наушником, он подглядывал за товарищами. За это его не били… С тех пор наблюдать, как человек борется с ужасными обстоятельствами, будь то другой человек или, например, стихия, стало его любимым занятием. А может, это была болезнь?.. В восемнадцать он хотел устроиться осветителем на «Ленфильм», чтобы потом когда-нибудь выбиться в режиссеры или операторы. Но когда узнал, сколько ему собираются платить… Подумал — и устроился на завод турбинных лопаток учеником токаря. Вскоре денег стало хватать на жизнь, но заработать собственное жилье удалось только через пять лет. Для этого пришлось осваивать сложную науку торговли, которая поначалу называлась спекуляцией и каралась законом, а после известных перемен получила почетное название бизнеса.