– Тебе следует мне поверить, – сказал он, и каждое слово прозвучало так четко, словно это было заклинанием, – потому что я так сказал и потому что это правда. Поскольку ты, похоже, этого требуешь, я поклянусь в этом. – Он внезапно открыл глаза и поймал ее взгляд. – Честью Клана Корвал я, его Второй Представитель, Свидетельствую Эту Истину.

Тут сказать было нечего. Лиадийцы редко упоминали честь своего Клана – это было святое. Поклясться честью Клана означало, что они совершенно серьезны, стопроцентно серьезны, что бы там ни было.

И глаза, удержавшие ее взгляд, – в них были гнев и даже горечь, они сверкали от досады, но они не лгали. Она содрогнулась, и смысл его слов упал на нее тяжким грузом. «Робертсон, он действительно уверен, что завтра ты будешь трупом, если бросишь этот зверинец».

– Хорошо. Ты это сказал, и ты в это веришь, – проговорила она, чтобы выиграть время на размышления. – Ты должен понять, что мне немного трудно в это поверить. Я еще не встречала людей, которые могли бы предвидеть будущее.

Это не прозвучало как извинение – и он не успокоился.

– Я не предвижу будущего. Я просто пользуюсь имеющимися данными и вычисляю вероятности. – Его голос был похож на ледяную сталь. – Ты не «тупой солдат-наемник», как мне кажется, и мне непонятно твое упорное желание вести себя так, как будто это правда.

Она невольно резко хохотнула.

– Запишите Крепкому Парню очко, – приказала она какому-то невидимому арбитру, но тут же снова стала серьезной. – Не возражаешь, если я пару минут поиграю с твоей вычислялкой шансов? Просто чтобы кое в чем убедиться? Может, я и не тупая, но уж точно упрямая.

Он взял свою чашку и снова удобно устроился в кресле.

– Хорошо. Давай.

– Какова вероятность того, что нас заложит Точильщик?

– Абсолютно никакой, – сразу же отозвался он. – Чтобы говорить точнее, то, по расчетам, больше вероятности, что нас заложу я, а не Точильщик. Результат приближается к нулю.

– Вот как? – сказала она, поднимая брови. – Приятно знать. Точильщик очень к себе располагает, медведище этакий. – Немного помолчав, она спросила: – Какова была вероятность того, что я могла тебя убить при нашей первой встрече?

Он пил чай, глядя, как на табло перед его мысленным взором возникают цифры, а потом постарался бесстрастно сообщить ей данные.

– Если бы ты попробовала это сделать, пока я был без сознания, то порядка девяноста девяти сотых – почти наверняка. После того как я пришел в себя, но перед тем как ты вернула мне пистолет и в предположении, что сама ты хотела бы остаться в живых, – возможно, ноль целых пятнадцать сотых, пятнадцать шансов из ста. Если считать, что твое собственное выживание не было основным соображением, вероятность достигла бы трех десятых – почти одна треть вероятности успеха.

Он помолчал, выпил еще чаю, посмотрел на цифры, которые выдавал ему его мозг, и продолжил анализ.

– После того как ты вернула мне мое оружие, твои шансы на успех упали почти до трех сотых, если бы тебе нужно было убить меня любой ценой. Кстати, три процента – это значительно больше, чем имели бы против меня большинство солдат, но у тебя есть быстрота, плюс великолепное чувство пространства и слух. И еще – ты не стала бы меня недооценивать из-за моего сложения, как это сделали бы другие противники.

Он мог бы долго продолжать в том же духе – эти цифры действительно были ему интересны. Он обнаружил, что ее шансы выжить во время первого нападения Хунтавас составляли бы целых двадцать процентов, не появись он на сцене. Шансов отразить вторую волну было значительно меньше.

– Погоди, – сказала она, прервав эти размышления.