|
И все же эти обрывки жгли ей сердце. Да, верно: ее чувство к Орвилу было зрячим, это была любовь «от разума», хотя и глубокая, но понятная и объяснимая, а чувство к Джеку проистекало из темных глубин души; рожденное там, оно было безнадежно слепо. Но Агнесса твердо знала: если бы Джек уехал, если бы судьба его устроилась, и он нашел бы в себе силы жить без нее, не мучаясь и не страдая, она жила бы с Орвилом, как прежде, в любви и согласии, счастливая и спокойная. Джек не был ей ровней, с ним бы она исстрадалась, не находя должного понимания, не встречая соответствующего отношения к себе, особенно в сравнении с Орвилом, — эта мысль была для нее естественна и ясна, как было ясно и тог что желание разрушить такую хорошую семью, как у нее, — это чистейшее безумие.
«Хотя, — думала Агнесса, — все мы немного безумны». Чем, скажем, так уж привлекла она Орвила? Что в ней такого особенного? Правда, Орвил сказал, что сильно разочаровался в ней, но Агнесса все же не до конца ему верила. А влечение к ней Джека, похоже, приобрело маниакальный характер — Орвил подметил правильно. Может, он не ошибается, считая, что Джек — в какой-то степени ее жертва, ведь она сама, первая, потянулась к нему, пытаясь и надеясь вызвать ответное чувство, а после невольно вырвала Джека из привычной среды, из условий, в которых он чувствовал себя по-своему счастливым и был бы, наверное, счастлив до конца своих дней. Конечно, в том, что случилось потом, на прииске, она не была виновата…
Нет, решила она, надо приложить все усилия к тому, чтобы помириться с Орвилом, чтобы он ее простил. Теперь она окончательно поняла, что возврат к прошлому означает гибель. А как быть с Джеком? Надо что-то придумать. В тот последний их вечер она, конечно, сорвалась, почти признавшись ему, в своих чувствах, и все потому, что ему удалось вернуть себе прежний, не столько внешний, сколько — это было важнее — внутренний облик. Она обманулась, решив, что они прощаются, понадеявшись на то, что все решено, Джек все осознал, понял и смирился, тогда как на самом деле он таким образом ее завлекал. Она так искренне желала, чтобы он уехал, а уехать пришлось ей самой. Чем-то закончится эта история?
Ей хотелось, чтобы Бог услышал ее слова, услышал и помог: «Господи, я люблю Орвила, я выбираю Орвила. Я так решила давно и твердо и не сверну с этого пути, только бы Орвил меня простил!»
Да, если чувство к Орвилу она хотела во что бы то ни стало сохранить (так же, как и его любовь к себе), то чувство к Джеку осознавалось ею как нечто мучительное, от чего необходимо было избавиться и избавить его. Не надо больше жертв, никто не должен страдать.
Прошел час, другой, а Агнесса сидела все так же в шляпе, накидке и перчатках, держа сумочку на коленях, и думала. Потом, когда пришел черед слез, раскрыла сумку, чтобы достать платок, и увидела там какой-то конверт. Агнесса достала его — он был, должно быть, незаметно положен Орвилом. Может, там письмо? Агнесса с надеждой разорвала бумагу — на колени упала толстая пачка ассигнаций. Больше ничего. Она уронила голову на столик и разрыдалась.
Молли ворвалась в комнату, как ураган, и закричала с порога:
— Ну вот, ты сидишь здесь и мечтаешь неизвестно о чем, а твоя Агнесса тем временем уехала из города!
Джек поднял глаза и произнес, как показалось Молли, чересчур равнодушно и вяло:
— Откуда ты знаешь?
— Там приехала ее служанка, тебе письмо привезла, вот, возьми, и хочет забрать собаку. Я спросила, чего сама миссис Лемб не приехала, а она говорит: «Миссис Лемб уехала из города!»
— Где эта служанка?
— Внизу.
— Позови ее сюда.
Молли скорчила свою обычную гримаску.
— Звала, но она не идет, боится.
— Тогда иди, скажи, я сам спущусь.
Молли ушла, а он вытащил из конверта лист, развернул и стал читать. |