Как-то осенним канадским утром, сидя за своим рабочим столом, Рауль открыл старый спортивный еженедельник, ища фотографию Имолы, и увидел ее. Это была черно-белая фотография с крытой арены «Олимпия штадион». Девушка, задрав футболку, показывала всему свету свою грудь. Под фотографией стояла подпись некоего Яшика – явно славянское имя.

С тех пор Рауль уже не мог забыть ее глаз. Инстинктивно в спорт-баре или у себя дома на диване он уже не обижался на операторов, когда те вместо матча показывали болельщиков. Он был им благодарен.

На той фотографии рядом с девушкой сидела пожилая фрау в форме национальной сборной Франции. Рауль поднял на уши всю Федерацию канадского спорта, обзвонил всех друзей, знакомых журналистов и французские корпункты.

Спустя полдня он уже знал, что пожилая женщина – фрау Биттерпаб – известный немецкий специалист по художественной и спортивной гимнастике, тренировавшая сборную Франции. Еще через час он добыл номер ее телефона.

– Алло! Фрау Биттерпаб?!

– Не Биттерпаб, а Биттерпа. Я олимпийская чемпионка по гимнастике.

– Фрау Биттерпаб! Добрый вечер… Я, собственно…

– О, это прекрасная, прекрасная девочка, такая светлая, такая чистая. Она вселяла большие надежды. Мне ни разу не попадались дети с такими данными. Еще пару месяцев тренировок, и она покорила бы весь мир. Но несчастный случай, несчастный случай, сорвалась с перекладины. Открытый перелом правой кисти, открытый перелом левой кисти.

И каждый день про перелом правой, перелом левой кисти. Такое впечатление, что у фрау Биттерпаб был закрытый перелом двух полушарий сразу. Или стресс!

– Но я все равно звонил ей, – продолжил Рауль. – Я расспрашивал о каждой мелочи, сказал, что готовлю специальный репортаж. Просил выслать кассету с записями соревнований и тренировок.

Александра с ленточкой, Александра с обручем, Александра с булавами, Александра подкидывает высоко в небо мячик. С неба в ответ сыплются-крошатся, похожие на крошечные булавинки, капли грибного дождя.

– Я звонил фрау Биттерпаб каждый вечер, – повторил Рауль, – просил рассказать хотя бы еще что-нибудь, пока она не дала мне ее адрес. Я взял билет на самолет и вылетел в Париж, но, как оказалось, слишком поздно.

Внимательно смотрел сначала на одного, потом на другого: два сумасшедших – ни больше, ни меньше. Рауль – высокий, худощавый брюнет в бордовой водолазке под строго-клетчатой рубашкой и шерстяных брюках, Жан – маленький, крепенький, с русой бородой на широкоскулом лице. Что еще? Джинсы, плотный свитер. Голубая шерсть и голубые глаза. Твердая ткань и твердый взгляд. Бахрома и голос с хрипотцой. Вполне нормальные ребята. Но мне почему-то стало их жаль.

Влюбиться в образ – этого я никогда не мог понять. Все равно что влюбиться в Джона Леннона или мопед в шестнадцать лет. Я хотя бы пытался жить с нормальной живой женщиной. А эти – не мужики, а трусы. И зачем я их пустил в свою квартиру? Может, они не мужики вовсе?

От таких мыслей у меня на лбу выступила испарина. Пробил жар.

Чем ближе к вечеру, тем становилось хуже. Простуда. Вновь прорвался кашель.

– Пойду лягу, – прохрипел я.

– Хватит хныкать, – посоветовал Жан, – не расслабляй булки.