Имя этому юноше было Патрокл...

Пожалуй, даже соблазнивший Елену троянский Парис не превосходил его красотою. И был этот Патрокл щедро одарен богами — отлично правил колесницей, метко стрелял из лука, был отважен; кроме того, знал все лучшие песни, умел превосходно играть на кифаре; при всем при том нравом был мягок и не горделив. Превосходный, в общем, юноша, второго такого мне видеть не приходилось.

Этого самого Патрокла и направил Агамемнон в помощь Ахиллу в Птелей.

...Вот здесь, дорогой Профоенор, я должен несколько отступить от своего повествования.

Почему мы, ахейцы, в бою в последние века столь превосходим все другие народы? Конечно, наши воины лучше подготовлены к схваткам, а наши полководцы сызмальства обучаются военной науке — стратегии; но, уверен, есть и еще одна, ничуть не менее важная причина наших славных побед, что мы всегда одерживали над всеми — над коварными финикийцами, над дикими эфиопами, над спесивыми египтянами, над грозными ассирийцами, — над всеми народами обозримого мира.

А дело тут в дружбе, да, да, в нашей дружбе, мой милый Профоенор!

Ведь у других народов — как? Люди воюют либо по принуждению своих царей, либо по собственной воле, то есть, в таком случае, — ради грабежа. Потому и воины у них не очень-то надежные.

А как у нас бывало в те времена?

Ахейский мальчик становился воином уже в двенадцать лет. И вовсе не по принуждению и не из корысти, а потому что тебя потом и ахейцем не будут считать, если ты не нюхал военной жизни. В мое время таким и жениться было запрещено.

И служили по пятнадцать лет. И при этом жили не в городах, а в военных лагерях.

Сейчас ничего этого уже нет — потому и страшно мне становится, Профоенор, когда думаю о дорийской угрозе, надвигающейся с Севера...

...Да, так вот! Представь себе — попадал двенадцатилетний мальчик на военную службу. Пока еще не настоящим воином, а эфебом, учеником. Отрывался от семьи, ни матери, ни отца, ни деда рядом, — кто мог наставить его, кто мог защитить?

Но и взрослые воины, гоплиты, в свой черед испытывали потребность, которая появляется у любого уверенного, сильного человека — потребность кого-то близкого наставлять, защищать.

Потому и получалось так, что каждый эфеб тотчас попадал под опеку одного из гоплитов, и на долгие годы они становились самыми близкими людьми...

До тебя, возможно, доходили слухи, что порой между ними возникала и порочная плотская связь... Нет, нет, не верь, Профоенор, не верь! Подобные слухи может распускать лишь тот, кто не знает вовсе тогдашней военной жизни!.. Ну, может, и случалось такое изредка, а каралось, поверь, весьма строго. Никак это не было правилом — о, нет, о, нет! Эта была чистая мужская дружба, заменявшая им домашнюю жизнь, с которой они расстались с детства на многие годы.

Кстати, это способствовало и тому, что всегда был прекрасен и внешний облик наших воинов. Мы, ахейцы, как никто другой в мире, ценим красоту. Оттого всякий гоплит желал, чтобы хорошо выглядел его подопечный эфеб. Ну и сам, конечно, старался, чтобы его эфебу не было стыдно за своего старшего друга.

Вот почему наши воины, в отличие от воинов из остальных земель, всегда бывали выбриты, красиво причесаны, каждый день совершали омовения, умащивались маслами, и, уж поверь, никогда от них за версту не воняло козлом, а изо рта у них не разило чесноком, как от каких-нибудь хеттских воинов, от храбрых ассирийцев или от презренных эфиопов.

Нет, наши воины, и эфебы, и гоплиты, всегда желали радовать друг друга своим благоуханием и своею красотой. И — снова повторю — ровно ничего срамного, плотского в этом нет. Радуемся ведь мы в храмах красоте статуй наших богов, хотя вовсе и не помышляем о постыдном плотском соитии с ними

Как же эта дружба способствовало победам нашего войска? Да вот как! В бою наши гоплиты сражались не столько за своих царей, не столько даже за самих себя, сколько каждый — за своего эфеба, укрывшегося за его щитом.