Кораблева. Да! Переходите к делу.

Сверчкова. Перехожу-перехожу. (Решившись.) Известен ли вам один молодой мужчина, имя которого Григорий?

Кораблева. Какой Григорий?

Сверчкова. Гриша… Григорий. Григорий Николаевич.

Молчание.

Известен?

Кораблева. Что с ним? (Пауза.) Я слушаю вас…

Сверчкова. Значит, теперь все по порядку. (Помолчав.) В ноябре прошлого года я провалилась в яму. Кругом теперь по Москве стройка, ломают все, везде турки эти, как черти роют котлованы… ямы кругом роют для русского человека! Все бы они в эти ямы провалились, эти турки! Черти! Прости Господи, мою душу грешную! Я хотела только спросить: а для какого же это боярина такие хоромы-то возводят?.. и так, как была, со всеми продуктами, полетела вниз. Турки эти меня экскаватором доставали… И что бы упасть у самого дома! Километра полтора пришлось идти мне насквозь мокрой. Короче, слегла… Так, знаете, схватило, такие ознобы меня трясли… ручьи стекали… горела как на сковороде. За что думаю, Господи, ты меня приговорил к такой муке?! Дальше – хуже. Сургуч на спину… сургуч! Вижу сон: руки-ноги мне бечевкой связали, на весах взвесили в нашем почтовом отделении… Слышно, что я говорю?

Кораблева. В почтовом отделении…

Сверчкова. Там у нас в отделе доставки татарка. У нее тик – улыбка-оскал. Дает газеты и всем улыбается, а на самом деле – оскал у нее. Так вот эта самая Алия как ливанет мне на спину из банки сургучом, и печатками пошла, печатками! Кого звать на помощь? Сняла телефон, караул! – кричу, люди добрые, придите на помощь! Приехала скорая. Врач послушала посмотрела… укол сделала. Внимательная такая, милая. Зовут, – говорит, – меня, бабушка, Олеся… Улыбается. Нежная-нежная такая… Жить, – говорит, – бабушка, будете. Только надо за вами присматривать. Нет ли у вас каких-нибудь родственников? Нет! Нет, – говорю, – одна… одна на всем свете… Долго она меня потом выспрашивала… и все оглядывалась на квартиру мою… А она у меня побольше вашей будет… Я вас навещу, – Олеся говорит… Назавтра Олеся эта пришла… и снова твердит: нельзя вам одной… И все оглядывается, оглядывается. Давайте я, – говорит, – вам мужа пришлю… у него днем времени много свободного, он работает не каждый день… И я за вами послежу. (С трудом поборов слезы.) Прислала она его… Пришел…

Кораблева. Кто?

Сверчкова. Гриша… Григорий!

Не выдержала, заплакала.

Поначалу он мне святым показался… С ложечки кормил… ночью дежурил. Святой прямо! И она несколько раз на ночь оставалась… Господи, думаю, откуда такие-то вы… в Москве?! Так я его полюбила, Гришеньку! Никого ведь нет… под старость-то… Пробьет час – застучат молотки…

Кораблева. Какие молотки? Вы все время о каких-то молотках.

Сверчкова. Эх, милая! Заколачивать кулаком будут, что ли?

Кораблева. Вы упомянули про Григория…

Сверчкова. Слушайте по порядку. Ходил он за мной… подавал, убирал. Я хуже инвалида была. Поднял он меня. Выздоровела я. Хотела сама себе сготовить – нет! Не дал. Все сам. Вы отдыхайте, говорит, я сам, говорит, практически сирота. Мне не о ком заботиться. Для меня это большая человеческая радость. Ну, говорю, сынок… как в таких случаях положено, за такое ко мне отношение запишу наследство на тебя… Денег почти у меня не осталось. Зато квартира – твоя, и все что есть в ней…. В могилу-то его с собой не возьмешь. А так хоть будет кому глаза закрыть… хоть последние дни за тобой кто-то посмотрит. Он ведь лучше любого родственника был, лучше иного сына…

Молчание.