Пополнившийся партизанский отряд двинулся дальше, оставляя за собой подожженный город. То, что в горящих домах оставались пани, исполнившие свой долг перед победителями никого не волновало - бог даст - выживут, не даст - как говориться горе побежденным. Пока не хватились ляхи нужно было успеть разобраться с еще тремя поместьями в округе, а затем быстро уходить в другой район, пока по следам не пустили карателей.

Казненный Иуда-торговец не врал - освобожденные рабы принятые в отряд подтвердили наличие трех поместий в округе. Начали с самого ближнего. И опоздали. К тому моменту когда предовая группа оцепила поместье - там уже все свершилось - работники сами расправились со своими хозяевами. Заслышав стрельбу в городе, рабы ждать не стали - и семья владельца получила свое сполна, а три десятка человек присоединились к партизанскому отряду. Панов из следующего поместья перехватили по дороге в город - видимо почуствовали ляхи, что расплата грядет и решили удрать в места по спокойней, но не повезло и еще одна дворянский польский род пресек свою линию, а может и не пресек а разбавился русской и немецкой кровью - все зависит от того что станет с хозяйкой, брошенной в лесу рядом с трупами мужа и управляющего, которая, к тому времени когда отряд возвращался по дороге из оставленной всеми усадьбы, уже очнулась, и брела как лунатик по обочине навстречу отряду, прикрываясь обрывками платья. Если наложит на себя руки, то род угаснет, а если нет, то будет ли он польским? Горе побежденным!

Оставшееся поместье было самым большим, но и это никак не вязалось с тем, что встретили партизаны, попытавшись к нему приблизиться. В поместье по полученным в городе данным было около семидесяти рабов, это означало, что с учетом хозяев и их холуев, наберется максимум десяток человек, которые будут пытаться оказать сопротивление. Однако действительность превзошла ожидания - несмотря на то, что стрельба велась бестолково, стрелявших в партизан было в нексколько раз больше, чем ожидалось - наверное человек восемьдесят. Причем как заметил Федор стреляли все - и никто из стрелявших на барских холуев не походил. Даже работавшие во дворе крестьянки, которые с началом нападения большей частью попрятались в доме. Возможно ему и мерещилось, но выстрелив во внезапно появившееся в одном из окон плечо с винтовкой, ему показалось, что он услышал женский вскрик и в окне мелькнуло женское платье. То, что ему противостоят находящиеся в польском рабстве русские люди ему не понравилось, поэтому он приказал прекратить огонь. Стрельба защитников поместья тоже прекратилась. Предстояло решить трудный и извечный вопрос - что делать? С ситуацией, когда угнанные в рабство защищают своих хозяев он сталкивался впервые.

На переговоры он отправился лично. Что его поразило, при проходе за ограду поместья, так это настороженно-враждебные взгляды его обитателей - русских рабов, котрых пришли освобождать от польского ярма. Или не рабов? Его провели по аккуратной дорожке к зданию усадьбы.Сбоку от дорожки из газона трочало несколько истертых ветром и временем валунов, словно бы выраставших из земли. Внутренняя обстановка в здании была такой же что и в разоренных отрядом польских поместьях. Или не такой же? Какое-то неуловимое отличие было. Хозяйка - миловидная женщина лет тридцати, перевязывала руку тихо стонущей и плачущей девчушке лет пятнадцати. Рядом с которой стояла трехлинейная винтовка Мосина. Пани повернула к Федору перекошенное от гнева лицо и резко бросила: "Ублюдки! А еще русскими людьми себя называете!Детей то за что?".