– А где Яма? – спросила Инка, глядя то на меня, то на карлика.

– К востоку от ущелья, за большим солончаком.

– А солончак где?

– Я ж сказал – к востоку, малая!

– Ну ладно, не кричи, малой. Пойду я пока корму осмотрю.

Она ушла, и я схватил карлика за плечо:

– Чак, но это значит, что мы летим почти в противоположную сторону! Назад к Херсон-Граду!

– Именно так, человече. – Он сбросил мою руку. – И что теперь? Следи за моими губами: до машины твоей мы просто не-до-ле-тим! А раз другого выхода у нас нет, так и спорить не о чем!

– Ну тогда лети быстрее!

– А ты не торопи, не торопи! – вконец обозлился он и в сердцах рванул рычаг, отчего двигатель едва не захлебнулся, а пропеллер надсадно зарокотал. – Как могу, так и лечу! Все, вали отсюдова, надоели вы мне все, сплошной шум от вас, большаков!

Я вышел, сел под стеной, упершись локтями в колени, закрыл лицо руками и стал думать, что делать дальше.

* * *

Разбудили меня пронзительные немелодичные звуки, донесшиеся из кормового отсека. Я сел так резко, что закружилась голова. Похлопал себя по затылку, огляделся недоуменно, встал с покрывала, на котором спал прямо посреди прохода, и прошел на корму.

Оказалось, что Инка достала из-под койки сундук карлика со всяким тряпьем, распотрошила его и нашла ржавую губную гармошку. Когда я вошел, девочка сидела на полу, скрестив ноги, и дула в нее, обеими руками прижав ко рту. Берет валялся на койке.

Выпучив глаза, она дунула особенно громко, отчего гармошка взвизгнула, и косички ее приподнялись. Раздался топот, и в отсек ввалился Чак.

– Что происходит?! – завопил он. – Я думал, вы зарезали кого-то! Ты что делаешь, малая? Ухи вянут, желтеют и опадают! А ну прекращай, мать твою за ногу!

Карлик потянулся к гармошке, Инка вскочила. Ржавчина оставила вокруг губ рыжие усы.

Я забрал у нее гармошку и сунул в карман.

– Все, теперь это мое.

Чак, ничего не сказав, ушел обратно. Я сел на кровать, достал гармошку и заинтересованно оглядел. Вытер о ворот рубахи, приставил ко рту и попробовал наиграть что-то. Неожиданно у меня получилось – гармошка издала мягкую переливчатую трель, вполне напоминающую мелодию, а не визг недорезанной гонзы.

Инка захлопала в ладоши:

– Молодец, дядька! Давай еще.

Я прилег на койке, продолжая играть, и тут сквозь гудение и рокот донесся голос Чака:

– Эй, музыканты! Влево по курсу глядите!

С той стороны в кормовом отсеке окон не было, и нам пришлось выйти.

В темноте далеко от «Каботажника» распластался большой круг, состоящий из направленных к центру лучей, похожий на световое колесо со спицами, неравномерно торчащими из обода. В середине мерцало озеро света.

– Что это такое? – удивился я и тут же понял: – Херсон-Град. Гетманы окружили его и прожекторами освещают стену.

Ветер донес приглушенный грохот, и на ободе «колеса» вспыхнул красный огонек.

– И стреляют в нее, – добавил Чак. – У них же катапульты паровые. Берут жбан с маслом, фитиль в него, поджигают и – хрясь! Не выдержать Херсон-Граду долго, пара ночей – и конец. Но меня другое волнует, глядите…

Он выскочил из кабины, подошел к нам и, забравшись с ногами на сиденье у окна, в которое мы с Инкой смотрели, ткнул пальцем назад по ходу движения термоплана.

– Туда глядите. Видите?

Луну скрыли облака, вокруг Херсон-Града лежала тьма, но в том направлении мерцала тусклая лента, состоящая из десятков светлячков.