|
Он не сможет. У неё руки опускаются, поскольку эта юная женщина, её зовут Габи, жалуясь, обвиняя, умоляя и уже заранее сдаваясь, даже адреса не написав, куда доставить тело в случае смерти (хотя можно было и нажиться, если, подсуетившись, заранее завещать свой труп анатомическому театру), тянет молнию вниз и извлекает член, как это уже повелось в последние недели. Как всегда, но каждый раз по-новому, в этом и состоит искусство. Кому быстро всё надоедает, так бы не смог. Спасибо, всегда рад, говорит член, но мне уже пора в чужие руки, хотя я не успел как следует привыкнуть к предыдущим, а мой хозяин тоже человек привычки, поэтому бегите, как только завидите его издали! Никто меня не слушает. Мне это очень неприятно. Меня вы всегда найдёте, ощутив трогательный кусок плоти наряду с несколькими более приятными ощущениями, которые сейчас грядут; держите наготове ваш входной билет и падайте перед контролёром на колени, немедленно, на месте! Трогающие чувства пальцы Габи безошибочны, как будто член жандарма — свет маяка или мигающий предупредительный свет, чтобы вовремя дали ему дорогу (человек не остров, он возвышается над всем, он самолёт или хотя бы в самолёте) и не хватали сразу, не раздумывая или, если думать вообще уместно, подумав об изолирующей резинке. А то и до короткого замыкания недалеко, но в электрике жандарм как у себя дома, вы знаете, как ему туда позвонить. Ох уж эти женщины! Стоит его раз не застать, как начинаются подозрения, куда жандарм отлучился, не оставив никакого номера, и кого он сейчас имеет. Например, этот дом, перед которым он как раз снова стоит, ему непременно хотелось бы иметь. И если ему придётся за него сражаться негибким и, кроме того, избыточно чувствительным орудием плоти, то ничего не поделаешь. Плоть. Этот дом принадлежит одной женщине. Фасад поглядывает скептически, когда жандарм в него входит. Этому дому мы могли бы как минимум что-нибудь подстроить. Но его уже сделали. В доме всё блестит и сверкает глазами. Она вся чем-то умастилась, женщина, которая здесь живёт, но ради этого мужчины ей не стоило стараться. Он не видит лишнего, он всегда готов и не просит немного потерпеть и дать ему успокоиться, он не придирчив к мясу, лишь бы оно было хорошо подвешено и лишь бы ему не терпелось поскорее выйти из-под контроля и уйти в улёт. Тогда бы я, говорит мясо своим собственным голосом, который мы рады слышать, и мой господин, которого тоже станут допрашивать, стали бы едина плоть. Наконец-то.
Могилы из меня не получится, думает жандарм Курт Яниш. Это было бы самое худшее для меня. Втиснуться в тесный сосуд. Нет. Лучше в просторный! Девушка против. Ей пока принадлежит её тело, в котором он коротает своё время, как певчая птичка, перепрыгивая с ветки на ветку, пока не собьют, но и сама она, и бита уже в чужих руках. Итак, пожалуйста, что же она снова здесь делает, на что же она напоролась своими острыми грудками, которые по мне так пусть она носит на здоровье и по которым ещё видно производство в ближайшем окружном госпитале, в косметической хирургии. Мужчина не может как следует взять Габи в руки для его почти сказочных, но точно нацеленных рукоприкладств, она всякий раз ускользает у него сквозь пальцы, что его бесит, но не очень. При желании раз плюнуть. Куда больше ему нравится стоять на берегу этаким спасителем жизни маленького ребёнка или автомобиля. В поток он прыгнул бы не раздумывая. Его член кивает, если на него надавить, но и сам по себе тоже. Девушка всегда смеялась, видя это. Она специально просила его об этом движении, к которому он принуждал неумолимую жизнь и тело, которое не слушает никаких просьб. Женщины — это грязь, а в грязи всё увязает. Трясина. Туда может угодить тележка, санки, и не успеешь вытащить, как затянет. Трясина его засосала. Лишь иногда, в непогоду, женщины могут что-то добровольно отдать, вырвавшись из своих убежищ в семьях, покинуть которые они готовы в любой момент. Когда-то и грязи надо расстелиться спокойно и снисходительно, я имею в виду сверху. |
