|
Он сознавал всю трудность и опасность войны, но ему было жаль славян. Общественное мнение давило на него. Тогда государь вызвал старых фельдмаршалов графа Берга, князя Барятинского и Коцебу, великих князей Николая Николаевича старшего и Михаила Николаевича, военного министра и министра финансов и устроил нечто вроде военного совещания. Был задан вопрос: какой силы должна быть армия для того, чтобы победить Турцию? Все три фельдмаршала доложили, что для того, чтобы одолеть современную Турцию, принимая во внимание её географическое положение, устройство театра военных действий, пути сообщения и учитывая ту несомненную помощь, которую Турция получит от Англии, необходимо иметь от 400 до 500 тысяч войска.
Оба министра заявили, что состояние финансов России и её воинских кадров таково, что Россия не может выставить более 120 тысяч солдат. Наступило тяжёлое молчание. Государю нужно было или отказаться от войны («сербам сидеть смирно, а Черняеву вернуться назад»), или, как самодержцу, повелеть напрячь все силы, сделать невозможное, собрать полумиллионную армию и исполнить его волю. Государь молча смотрел на своего брата, великого князя Николая Николаевича старшего. Тогда великий князь сказал: – Если ваше императорское величество прикажет, согласен принять пост главнокомандующего, имея сто двадцать тысяч штыков! Государь встал и обнял своего брата. Заседание было окончено – война решена, стали расходиться. На подъезде граф Милютин подошёл к великому князю и сказал: – Как, ваше императорское высочество, вы решаетесь на такое дело со столь малыми силами? – Знаю, – ответил великий князь, – что не хорошо делаю, да если бы ты видел выражение глаз государя, как он смотрел на меня! В этих неотразимо прекрасных глазах государя было прямо написано: «В ы р у ч а й!» Ты знаешь, как я его люблю… Пойдём так… а после сам прибавишь… После второй Плевны и была потребована эта прибавка, но для того чтобы она прошла, понадобилась вся кровь и муки третьей Плевны. Только после них Россия до конца исполнила свой долг и выполнила волю своего государя-самодержца…
XX
Накануне третьей Плевны Порфирий, назначенный к Скобелеву, поехал к стрелкам: ввиду убыли офицеров в бригаде генерала Добровольского к ней был прикомандирован от Волынского полка Афанасий, и Порфирий хотел перед решительным сражением повидать сына. – Что, Афанасий, и ты скобелевцем стал? – сказал Порфирий, любуясь ещё более похорошевшим и возмужавшим сыном. – Кто, папа, хоть раз повидает Скобелева, тот ему не изменит. – Знаю, милый, сам на себе это испытал… Молодчина ты у меня… И у тебя уже и «клюква» на сабле; и чин поручика. – За переправу через Дунай, папа, – значительно сказал Афанасий и добавил: – Ты ей напишешь?.. Я не смею… – А ты осмелей. Перед скобелевцем и Вера не устоит. Вернёшься, и, поверь, всё по-хорошему будет. Они помолчали. – Ну, мне пора. Темнеет. И какой дождь! Надо ещё к твоему бригадиру заглянуть, а, видишь, как погода-то испортилась! Ты напиши сам… – Да, если вернусь из боя, – тихо и с несвойственной для него печалью сказал молодой поручик. Порфирий внимательно посмотрел на сына. – Ты что? – Я ничего, папа. Сам знаешь, пехота при штурме горит, как солома в огне. – Ну, ну. А что Скобелев говорит? Лицо Афанасия просияло. – Никто, как Бог! Двум смертям не бывать – а одной не миновать! – Вот то-то и оно! И, не прощаясь с сыном, Порфирий пошёл с бивака. – Прощай, папа! – донеслось к нему от палаток стрелков. |
