– Вы донесёте на нас, Дегаев! – жёстко крикнул лейтенант Серебряков.

Нервное, худое, истомлённое лицо Дегаева передёрнулось судорогой.

– Нет, господа… Я того же воспитания, как и вы. Доносы считаю гадостью. Я пока не донесу. Я с вами останусь. Буду работать с вами, потому что надеюсь, что мне таким образом удастся разоблачить ложь, которую вам преподносят за правду, и отвратить вас от ошибочного пути.

Ни с кем не прощаясь, Дегаев вышел.

– Как вы думаете, Николай Евгеньевич, – сказал Серебряков, – он… За него-то можно ручаться?

– Ну что вы, Серебряков!.. Дегаев – рубаха-парень. Заучился в Академии… Стал нервен. Вы видели, какой судорогой подёргивается его лицо, когда он говорит. Он ведь офицер…

– Да так-то оно так!.. Но сказать, что товарищ Андрей говорил сознательную ложь? Это же безумие!

– Не будем говорить об этом, – сказал Суханов. – Господа, я задержу вас на некоторое время… Нам нужно составить теперь же центральную военную группу. Согласны?

– Просим вас, Николай Евгеньевич, возглавить её.

– Благодарю вас. Ещё кого наметите в неё?

– Барона Штромберга!

– Рогачёва!

– Мы войдём в связь с исполнительным комитетом партии «Народной воли» и создадим кружки – морской, артиллерийский и пехотный… Я думаю, что мы не должны останавливаться и перед боевой деятельностью?

– Дегаева только не надо, – сказал Серебряков.

Снова все заговорили сразу. Стали подсчитывать, кого можно пригласить в эти кружки, кого нет. Подсчитали годных – таковых оказалось человек пятьдесят-шестьдесят. Сейчас же под горячую руку стали вырабатывать программу военно-революционной организации и устав центрального кружка. В комнате раздавались оживлённые, взволнованные молодые голоса:

– Организовать в войсках силу для активной борьбы с правительством.

– Парализовать тех, кто с нами не согласен.

– Выход членов из центрального кружка, безусловно, воспрещается.

– Конечно.

– Само собою разумеется.

– Нам надо объехать всю Россию.

– Везде искать подходящих людей.

– Я знаю – такие есть в Одессе.

– В Николаеве…

– В Киеве…

– В Тифлисе…

События повторялись. Тени декабристов реяли в кронштадтской квартире Суханова. Лейтенанты, гардемарины и прапорщики готовились решать судьбы России.

VI

Перовская отпустила извозчика и пошла пешком по грязной, разъезженной телегами, немощёной улице, тянувшейся вдоль полотна Московско-Курской железной дороги. Она несла обеими руками небольшой, но, видимо, очень тяжёлый чемоданчик. Идти поэтому было трудно и неудобно. Она часто останавливалась, присаживалась на чемодан и задумывалась. Никто не попадался ей навстречу, и это было хорошо. Глухое было место и нелюдимое. Серые, мокрые, вонючие по углам заборы тянулись вдоль Деревянной панели. Редкие фонари на деревянных столбах, должно быть, никогда не зажигались. Вдоль забора виднелась канава с тёмной, ржавой водой. Погода была хмурая, стоял октябрь. Холодный ветер с дождём и мокрым снегом налетал порывами, отдувал юбку, потом прижимал её к ногам и холодил их.

«Всего три версты от Москвы, – думала Перовская, – а какая глушь! Нигде и людей не видно, точно никто тут и не живёт. Отлично выбрал Андрей место. Да – всё у него продумано. Всюду он поспеет, всё знает и всё умеет…»

Год тому назад, летом 1878 года, во время Воронежского съезда, бродя с Андреем по дубовой роще вдоль озера, она горячо с ним спорила.